Том покупает у уличного продавца два кофе — и даже не даёт мне заплатить пополам — и мы входим в зелёный оазис. Стоило ступить за ворота, как весь масштаб становится очевиден: рука в руке, мы идём по извилистой тропинке сквозь зелёный калейдоскоп деревьев и листвы. Кедры склоняются к старым камням, оплетённым плющом. Кусты вырываются за ограду, тянутся к солнцу. Кофе пахнет сливками и теплом, грея ладонь.

— Всё ещё недостаточно зелено? — спрашивает он с мягкой улыбкой.

Мои глаза жадно впитывают каждый кусок скалы, каждый изгиб лианы.

— Здесь как дома, — говорю я. — Даже клаксонов не слышно.

На каждом повороте я жду увидеть потные летние толпы, но парк слишком просторен. И сейчас раннее утро в будний день. Такое чувство, будто он принадлежит только нам. Я смотрю вниз на его пальцы, так естественно переплетённые с моими.

— Папарацци так рано не просыпаются?

Его лицо морщится от беспокойства — может быть, он подумал, что меня задело то, что наше первое свидание приходится на ведьмин час, когда нас никто не увидит. Мои губы дрогнули, и все мышцы его лица тут же расслабились.

— Наверняка они охотятся за рыбой покрупнее. Больше переживаю, что наткнусь на людей, которые знают мою музыку. Но это, думаю, американская вещь. Дома, в Ирландии, я не так избегаю внимания.

Мне нравится, как Ирландия превращается в Уэйерленд. Нравится, что он всегда говорит люди, которые знают мою музыку или слушатели, но никогда — фанаты. Нравится его почти безумная скромность.

— Думаешь, какой-нибудь фанат сделает снимок и он окажется на TMZ?

— Они очень преданы, — его взгляд падает на обувь. — Очень уж хотят знать меня.

Мы проходим мимо ряда деревянных лавок, купающихся в утреннем солнце, хотя железные фонари ещё не погасли. Мимо меня пролетает сосредоточенный бегун.

— Это тебя раздражает?

— Нет. Я польщён их энтузиазмом, — признаётся он, ведя меня в пустую поляну. — Просто, думаю, им было бы досадно узнать, что я такой же человек, как и они.

Я перебираю в памяти двадцать четыре лета — и не нахожу ни одной картины прекраснее этой. Просторное зелёное поле без тени, без туристов, без голых пятен земли. Наверное, акров десять. Том садится в траву, усаживая меня к себе на колени, чтобы мои джинсы не промокли от росы. Его грудь крепкая и тёплая под моей спиной. Я вздыхаю и снимаю сапоги.

— Как заставка на экране, — говорю я. Пальцы находят крошечный одуванчик возле его ладони. Я срываю его, кручу тонкий стебелёк между большим и указательным пальцами, пока пушинки не разлетаются. — Почему здесь так пусто?

— “Sheep Meadow” открывают только в одиннадцать.

— Но ведь ещё и семи нет.

— “Dreamland” проходит на “SummerStage”, вон там. — Он кивает назад. — Попросил нашу службу безопасности об одолжении.

Я оборачиваюсь — и наши лица оказываются ближе, чем ожидалось. Щёки заливает жар, когда я вспоминаю прошлую ночь. Его пальцы на моей коже. Как он стонал моё имя. Его взгляд накаляется, растапливая меня.

— Это наше первое свидание, — изумляюсь я, что мой голос не звучит, как пар из чайника.

— Так и есть. — Его взгляд задерживается на моих губах. — Это нормально?

Я мягко прижимаюсь к нему губами в ответ. Он пахнет солнцем и кофе. Когда я запускаю руки в его волосы, он срывает сжатый выдох. Его ладони всё ещё упираются в землю, и я чувствую, будто поймала его в ловушку, и от этой мысли кожа вспыхивает. Каждый скользящий взмах моего языка вызывает у него тихий вдох. Эти поцелуи как наркотик — медленные, тягучие. Я двигаюсь на его коленях, и он издаёт стон, которого явно не ожидал. Мой язык ищет в его рту больше — больше таких звуков, больше прерывистых дыханий...

— Клем, — сипло выдыхает он, наклоняя нас вперёд и обхватывая меня за талию.

Кажется, он собирается сказать ещё что-то, но его взгляд тяжелеет на моих губах. Я облизываю нижнюю губу, прикусываю её, и он выдыхает с таким звуком, будто ему выбили воздух из лёгких.

— Клянусь, ты меня доконаешь. — Его хватка крепнет. — Нам стоит… мы… — Он обрывает себя, проводит рукой по лицу в раздражении. — Расскажи мне что-нибудь о себе.

Мои губы кривятся. Мне куда больше хочется продолжать целоваться.

— Это из-за моего возраста? Какое-то пуританство?

— Нет. Я… — его пальцы скользят по коже под моей рубашкой, пока он ищет слова. Мы всё ещё переплетены, как бракованный крендель. — Прошлая ночь не должна была случиться так, как случилась.

Он, очевидно, замечает, как из моего лица уходит весь цвет, потому что спешит поцеловать меня в лоб и бормочет:

— О, нет… Господи, я ни черта не умею объяснять по утрам. Нет, это было крышесносно, Клем. Я буду вспоминать ту ночь в девяносто лет. И каждый день до того. Просто… я хочу, чтобы из этого что-то выросло.

Этот разговор — как фильм ужасов, и я в нём последняя выжившая, бегущая в лес.

— Что-то, чему мешают поцелуи? — шучу я.

— Что-то, где поцелуи — лишь часть, а не цель, — отвечает он.

— О, Боже, — стону я. Целоваться куда безопаснее, чем узнавать друг друга. Я не хочу нравиться ему ещё сильнее.

Его губы поднимаются в уголках.