— Ладно. Тогда иди первой, — говорит он. — Номер 614. Я приду.

Прорываясь через тускло освещённое, роскошное фойе, я молюсь святому покровителю скрытности, чтобы не наткнуться ни на кого из группы. Я давлю на кнопку лифта так яростно, что, кажется, трескается пластик.

Давай, давай, давай...

— Клементина, — тягуче произносит густой голос.

Оказывается, святого покровителя скрытности не существует. Я оборачиваюсь — и, конечно, это Грейсон. Всегда Грейсон.

— Чёрт, — говорит он, с полуулыбкой, от которой у меня сводит желудок. — Припудрилась, нарядилась. Для кого?

— Я только что вернулась с бродвейского мюзикла, — отвечаю я. Мама всегда учила: главное правило лжи — держись как можно ближе к правде.

Грейсон облокачивается на стену в ленивой позе, которая, как он, очевидно, думает, выглядит неотразимо, но на деле делает его просто вялым.

— И что, уже спать? Не верю, моя маленькая тусовщица.

Почему я не могу сказать: я тебе не «маленькая»? Молли бы сказала. Грейсон бы, наверное, рассмеялся. И отстал бы.

— Похоже, да, — отвечаю я, как примерная девочка-скаут. Потом притворно зеваю: — Так устала.

— Пошли с нами. Репортёр из Rolling Stone, что пишет про меня статью, достал нам столик в «Spade».

— Я не знаю, что это. — Мой палец снова и снова давит на кнопку. Где, чёрт возьми, этот лифт? На Аляске?

— Клуб, — отвечает он, откидывая волосы с лица. — Говорят, попасть туда трудно. Не знаю, у меня проблем не было.

— Значит, не так уж и трудно, — говорю я, не в силах удержаться.

Грейсон смеётся так, будто я с ним заигрываю.

— Обожаю тебя. Пойдём с нами. Нельзя тратить это платье на пустой номер. Ты выглядишь… аппетитно.

Моё тело бунтует, и я уже готова сказать ему, куда он может засунуть свои комплименты, как вдруг звенит лифт. Звук — как гонг боксерского матча, который вот-вот станет грязным. Плечи опускаются от облегчения.

— Спокойной ночи, — бормочу я, заходя внутрь и жму кнопку «закрыть двери» своим уже натренированным пальцем.

Двери почти сомкнулись, я наконец выдыхаю — и тут их останавливает большая ладонь.

Желудок сжимается...

Пока в кабину не скользит Том.

— Привет, — выдыхаю я непринуждённо.

— Привет, — отвечает он, кивая кому-то в холле. Мы не смотрим друг на друга.

Наконец металлические створки смыкаются, и мы остаёмся одни. Том поворачивается ко мне, и в его взгляде… дикая мощь, едва удерживаемая под покровом приличия.

— Он всегда так с тобой разговаривает?

— Иногда. Не знаю, он просто ужасен.

Глаза Тома сужаются под нахмуренными бровями. — Джен должна знать.

— Пожалуйста, не говори ей. Это будет унизительно. И Грейсон поймёт, что это от меня, а тогда вся группа меня изгонит.

Телефон вибрирует в его кармане, но он не обращает внимания.

— Я бы не позволил им это сделать.

— Я прошу тебя ничего не говорить. Пожалуйста.

— Ладно, — уступает он. Лифт звенит, останавливаясь на шестом этаже. — Но если бы я был другим парнем, сказал бы, что мне не нравится, как он на тебя смотрит.

В его тоне есть что-то, от чего дыхание сбивается. — Каким другим парнем?

— Тем, кто не знает, что ты прекрасно можешь постоять за себя.

Его ответ разливается по мне тёплой волной. Я как печенье в духовке — золотистая, довольная. Номер Тома ждёт нас в конце коридора. Обои — глубокого синего, почти чёрного цвета; мягкий свет от бра создает ощущение спикизи14 из подземного мира Персефоны — того самого, из сегодняшнего мюзикла. Том кладёт руку мне на поясницу, и я думаю, не наклоняется ли он чуть, чтобы это стало возможным.

Он молчит, вставляет ключ-карту и пропускает меня вперёд. В номере свежие простыни, лёгкий аромат цветов и мягкого кондиционера — одна из тех мелочей отельной жизни, к которым я привыкла слишком сильно.

— Хочешь выпить? — предлагает он.

— Всё чудесно, — отвечаю я с его акцентом.

Его удивлённая улыбка вкуснее, чем мой ужин.

— Вот так ты и живёшь, да?

— Ага. — Я падаю на кровать, и она мягко пружинит подо мной. — Чёрт возьми, ты же знаешь: если я попробую твой алкоголь, то закончу в позорном столбе, как прочие пьяницы. — Мой ирландский акцент с каждой секундой всё хуже.

Телефон в его кармане снова вибрирует, но я слышу только глубокий смех, приближающийся ко мне.

— Позорные столбы были лет на четыреста раньше моего времени.

— Я слышала, ты лесной бог. Давно живёшь, — дразню я.

— Стоит написать одну песню о лесе за домом — и ты уже бессмертный. Может, мне стоит написать о том, как люди оставляют меня в покое.

Я поднимаюсь на локтях.

— Думаю, это потому что ты такой мудрый… — изучаю тонкие тени на потолке. — Ты не кажешься частью этого мира.

Том поворачивается ко мне. Я делаю то же самое — наши носы почти касаются. Сердце вырывается из груди.