Джульетта: Ты как там?

Джульетта: Они, конечно, козлы, но отчасти правы. Твоим текстам действительно чего-то не хватает.

Джульетта: Когда ты в последний раз делала то, что тебя пугало?

 

Я снова смотрю на свое отражение.

Позади него, в окне, виден город. Снег идет сильнее, укутывая мир в мягкую, безмолвную пелену.

Где-то там восемь миллионов человек, которые живут своей жизнью. Чувствуют. Переживают страсть и ужас, и всё, что между этим.

А вот я прячусь в уборной, на обустройство которой ушло больше денег, чем большинство людей зарабатывает за год, и пытаюсь писать о чувствах, которые сама забыла, как испытывать.

Я возвращаюсь в переговорную и даже не сажусь.

— Я еду домой, — объявляю я.

Брови Ричарда ползут вверх, навстречу высокой линии волос.

— Прошу прощения?

— В Адирондак. Мой отец работает там шерифом. На два месяца. Я напишу эту вашу тьму, но, чтобы это сделать, мне нужно выбраться из этого города.

— Селеста, у нас назначены встречи с отделом маркетинга, рождественская вечеринка...

— Отмените их, — я начинаю упаковывать ноутбук, мои движения впервые за многие месяцы уверенны и решительны. — Хотите, чтобы я писала, прочувствовав? Отлично. Я поеду туда, где на самом деле может быть опасно.  Туда, где нет стекла, стали и всего искусственного.

— В горы? — Джульетта смотрит с сомнением. — И о чем ты будешь писать? О лесниках?

— Я хочу вспомнить, с чего начинались эти истории. До того, как они стали продуктами, стриминговыми сделками и маркетинговыми отчетами. Когда они были всего лишь о том чувстве... — я замолкаю, подбирая слова, — ...о том сладком ужасе, когда что-то во тьме на тебя смотрит.

— Знаешь что, — Джульетта встает, ее движения плавны, как вода. — Мне кажется, это гениально.

Все поворачиваются к ней.

— Мы с братом выросли там. Он, кстати, до сих пор там живет, — продолжает она, сглаживая невидимую складку на юбке. — Он всегда говорит, что горы прочищают голову. Что тишина помогает услышать то, что ты годами в себе заглушаешь, — она улыбается, и по ее лицу пробегает тень какого-то чувства, мелькнувшего слишком быстро, чтобы его распознать. — К тому же, в маленьких городках всегда хранятся самые интересные секреты. Все эти давно знакомые люди уверены, что знают о соседях всё.

— Сейчас почти декабрь, — возражает Ричард. — Дороги скоро заметет снегом.

— Идеально. Изоляция стимулирует творчество.

— Или сводит с ума, — ворчит Джульетта.

— В моем жанре — это одно и то же.

Ричард тяжело вздыхает — это звук человека, смирившегося с неизбежным.

— До пятнадцатого января, Селеста. Без обсуждений. И чтобы были черновики. Еженедельно.

— Хорошо.

— И, если к Рождеству не будет прогресса — ты возвращаешься.

— Прогресс будет.

Я направляюсь к двери, но задерживаюсь на пороге.

— Хотите тьмы? Хотите героя, который заставит читателей усомниться в собственных моральных принципах? Который заставит их бояться одиночества, но еще сильнее — бояться остаться без него? — я окидываю их взглядом, и впервые за многие месяцы чувствую, как в груди что-то вспыхивает. Еще не вдохновение, но его предвкушение. — Дайте мне два месяца в горах. И я создам для вас монстра, в которого можно влюбиться.

— Только сама не попади в сводку новостей в качестве заголовка, — бросает мне вдогонку Джульетта, пытаясь шутить.

Я не отвечаю.

Уже иду к лифту, набирая сообщение отцу:

 

Я: Еду домой. Увидимся через два дня.

 

Его ответ приходит мгновенно.

 

Джульетта: Селеста, подожди, нам нужно сначала поговорить.

 

Набираю новое.

 

Я: Уже забронировала машину. Мне нужно выбраться из города. Скоро увидимся. Не волнуйся. Со мной всё будет в порядке.

 

Пока лифт спускается, я листаю галерею на телефоне в поисках чего-то, чего сама не могу назвать.

Палец замирает на фотографии с позапрошлого Рождества: я сижу за своим детским письменным столом, ноутбук открыт, за окном падает снег.

Я выгляжу спокойной, сосредоточенной, настоящей — такой, какой не была уже много месяцев.

Хочу удалить снимок, но останавливаюсь.

В окне позади меня есть что-то, едва различимое в снежной пелене.

Тень среди деревьев. Вероятно, просто игра света или олень.

Я увеличиваю изображение, но оно лишь распадается на пиксели, превращаясь в абстрактную темноту.

Лифт преодолевает тридцать четыре этажа, и я выхожу в объятия нью-йоркской зимы.

Снег кружится вокруг меня, такой стремительный и отрезвляющий после удушающей атмосферы офиса.

Резкий холод кусает оголенную кожу, именно то, что мне сейчас нужно.

Водитель такси включает рождественскую музыку, и Бинг Кросби напевает о том, как хорошо быть дома на праздниках.