Просто проверяю, всё ли у тебя в порядке. Твой отец попросил меня присмотреть за домом.

Я не отвечаю.

Но через десять минут слышу, как подъезжает машина. В окно вижу, как Джейк выходит из патрульного авто, поправляет ремень, проверяет причёску в боковом зеркале — будто на свидание собрался.

Звенит дверной звонок.

Я сохраняю документ, взвешивая варианты.

Можно притвориться, что меня нет, но моя машина стоит на подъездной дорожке. Скорее всего, он видел меня у окна. А игнорировать полицейского — даже Джейка — может только усложнить ситуацию.

— Селеста! — его голос отдаётся за дверью. — Это Джейк Бауэр. Просто проверяю, всё ли в порядке.

«Проверяю, всё ли в порядке». Ну конечно.

Я открываю дверь, но не приглашаю его внутрь.

— Я в порядке, Джейк.

— Твой отец волнуется. Из-за этого убийцы все на взводе, — он приваливается к дверному косяку, стараясь выглядеть непринуждённо, но выходит лишь развязность.

Он располнел со школьных времён, мышцы слегка заплыли жирком. Форма ему тесновата, пуговицы натянуты.

— Можно я зайду? На улице мороз.

— Я, вообще-то, пишу…

— Отлично. Я буду тихо, — он уже просачивается внутрь с той самоуверенностью квотербека, который привык, что перед ним открываются все двери. — Сто лет не был в этом доме. Помнишь, как я забирал тебя на вечеринку к Лэндри?

У меня сводит желудок.

— Я приехала сама.

— Да, но я предлагал подвезти. Ты отказалась, — он осматривает гостиную, словно составляет опись имущества, берёт в руки нашу с папой фотографию с какого-то Рождества, обратно ставит её криво. — Точно так же ты отвергла всё остальное в тот вечер.

Вот оно. То, что гноилось в нём больше десяти лет.

— Джейк, мне правда нужно работать.

— Ты опозорила меня в тот вечер, — он поворачивается, и его дружелюбная маска сползает ровно настолько, чтобы показать, что скрывается под ней. — Перед всеми. Томми до сих пор иногда вспоминает. Как дочь шерифа плеснула мне пивом в лицо за то, что я попытался её поцеловать.

— Ты не пытался меня поцеловать. Ты зажал меня в ванной и залез руками под юбку.

Его челюсть напрягается.

— Я помню иначе.

— Именно так всё и было. Ты был пьян, пошёл за мной наверх, а когда я попыталась выйти из ванной, ты заблокировал дверь.

— На тебе было то чёрное платье. С открытой спиной. Такие вещи не надевают, если не хотят привлечь внимание.

 

Логика любого хищника: одежда — это согласие, а само твоё существование — приглашение.

Он подходит ближе. Не с угрозой, но безопасно я себя не ощущаю. Такое положение, при котором он может всё отрицать.

«Я просто с ней разговаривал, шериф. Проверял, как дела у вашей дочери, как вы и просили».

— Ты всегда была зазнайкой. Строила из себя крутую со своими книжками и умными словечками. Писала в дневнике, будто все вокруг недостойны тебя. А теперь сочиняешь порно для скучающих домохозяек.

— Я пишу мрачные любовные романы.

— Одно и то же. Все эти сцены секса, насилия… — его взгляд мутный, под одеколоном я чувствую запах виски. Он пьян. В десять утра. — Ты пишешь о женщинах, которые хотят опасных мужчин. Которых принуждают. Которым это нравится.

— Это вымысел, Джейк. Фантазия. Не реальность.

— Но ведь откуда-то это берётся, а? Эти желания? — он приближается. Я отступаю, пока не упираюсь в стену. — Я читал твои книги, Селеста. Все до единой. Покупал в твёрдом переплёте, за полную цену. Твои героини всегда оказываются с психопатами. Со сталкерами. С убийцами. Ты этого хочешь? Опасного мужчину?

— Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Как этот чудак Локвуд? — его лицо искажается от отвращения. — Да, я видел вас вдвоём у Стеллы. Уютное свидание за кофе. Отец знает, что ты водишься с главным подозреваемым?

— Каин не…

— Каин? — он смеётся резко и неприятно. — Уже на «ты»? Быстро. Впрочем, ты всегда любила странных. Изгоев. Потому и просиживала школьные годы в углах с блокнотом вместо того, чтобы ходить на матчи, поддерживать команду. Поддерживать меня.

— Я не была обязана тебя поддерживать, Джейк.

— Я был квотербеком. Я был кем-то. Ты должна была быть благодарна, что я вообще тебя заметил.

— Благодарна? — ядовито переспрашиваю я. — Ты напал на меня.

— Я пытался тебя поцеловать! Господи, ты делаешь из этого… — он замолкает, проводит рукой по редеющим волосам. — Слушай, мы были детьми. Мне было восемнадцать, гормоны, пиво и глупые решения. Но я пытаюсь извиниться.

— Нет, не пытаешься. Ты пытаешься переписать историю, чтобы стать жертвой.

Его рука резко взлетает, ударяя в стену рядом с моей головой.

Я не вздрагиваю, но сердце колотится как бешеное. Вижу, как на его шее пульсируют вены, а по лицу разливается румянец.