Райвокс устремился вверх слишком быстро, чтобы маг смог их настичь. С новой высоты Зевандер различал две мерцающие стены по обе стороны от себя, разделённые зияющей пустотой между миром смертных и миром бессмертных. Пропасть, ведущую в ад, которая едва не забрала его душу.
Райвокс заложил поворот направо. Зевандера окатило жаром, когда серебряное пламя рассекло колеблющийся барьер, создав серебряное зеркало. В нём он на миг увидел себя, висящего в когтях корвугона. И, блядь, что за зрелище. Больше столетия прошло с тех пор, как он в последний раз был настолько избит и изранен.
Они полетели к зеркалу. Холод покалывал кожу Зевандера, вибрацией прошёл по костям. Каким-то образом они пересекли Умбравале. Барьер гудел и мерцал вокруг, на долю секунды лишив раны чувствительности. По другую сторону резкое жжение в лёгких смягчилось: свежий воздух Аэтирии приветствовал его возвращение домой.
Под болтавшимися сапогами раскинулся заснеженный лес Хагсмист. Зевандер вытянул шею, заставляя себя искать внизу Маэвит и Казимира.
Она в безопасности, сказал он себе. Казимир был ему как брат. Он защитит её.
По позвоночнику спиралью пронеслась боль. Зевандер зашипел сквозь зубы, когда корвугон взлетел ещё выше, далеко над кронами деревьев. Внизу показался Костелвик. Земля и горы проносились с головокружительной скоростью. Тошнота подступила к желудку, когда он провёл рукой по острым осколкам кости, прорвавшим кожу предплечья. Игнорируя боль, Зевандер всматривался в землю, высматривая Маэвит. Надеясь, что зоркие глаза Райвокса тоже ищут её.
Только вид его пары, живой и невредимой, мог облегчить мучительную боль ран. Даже мимолётный взгляд на неё помог бы ему прийти в себя.
Зевандер заставлял себя не пропускать ни единого участка земли.
Пока боль от ран и полное истощение не утянули его в тихую пустоту.
Глава 5
Маэвит
Боль разбитого сердца бывала разной. Крошечные трещины и зияющие пустоты. И хотя сердце создано выносливым, способным залечить даже самые страшные раны, шрамы неизбежны. Напоминания о невыносимом горе, навеки запертом в глубине едва затянувшихся трещин.
Боль — всё, что осталось мне от Зевандера. И как бы ни хотелось запустить пальцы в глубокие раны, не давая им зажить, уйти в бесконечные сны о нём в надежде больше никогда не проснуться, я обещала жить.
И не сломаюсь.
Холодный бетон давил на щёку. В камере было так темно, что я уже не могла понять, открыты мои глаза или закрыты.
Гробница.
Горячие слёзы скапливались в уголках глаз. Я лежала, не в силах унять дрожь. Почти непрерывная тьма проникла в голову, осторожно разматывая остатки спокойствия, которое я силой навязывала себе. У тишины выросли зубы, и она грызла меня. Сознание больше не различало ни времени, ни пространства; в бесконечной чёрной пустоте не было ничего, за что можно ухватиться. Я чувствовала шевеление невидимых существ и жжение гноящихся ран. На полу было рассыпано что-то похожее на кости — напоминание, что смерть и разложение всегда рядом.
С тех пор как я в последний раз видела свет, должно быть, прошло несколько дней. Ни единой его капли не проникало в камеру, ширину которой я оценила примерно в пять метров, проползя вдоль неё. Оковы на щиколотке позволяли дотянуться до трёх стен из четырёх, хотя я не стала особо исследовать их, особенно тёмные углы. Вход оставался недосягаемым.
В безбрежье мыслей меня мучили порождения сознания. Несуществующий свет озарял воспоминания, которые я хотела забыть.
Лицо Зевандера.
Его протянутая ко мне рука и сокрушительные последние слова.
Отчаяние в его глазах, слишком окончательное, чтобы быть настоящим.
Образы, снова и снова повторявшиеся с безжалостным упорством.
Был ли он жив на дне той пропасти? Тоже во тьме?
Казалось, вокруг шевелились тени. Что-то ещё было заперто в камере. Присутствие, которое я не могла разглядеть в пространстве без света, но от которого исходила та же ледяная пустота, что я ощущала каждый раз, когда меня посещали мёртвые. Тот же приторный запах забивал горло.
Они были здесь. Со мной. Наблюдали за мной.
Ждали.
Я считала удары сердца и вдохи, убеждая себя, что ещё жива. Что тишина не поглотила меня целиком. В сердце оставалось хрупкое семя надежды — скрытое глубоко, терпеливо ждущее.
Чего — я не знала.
Однажды Зевандер сказал, что боится неизвестности. Возможно, только теперь я по-настоящему поняла, что он имел в виду. Я не видела ничего за бесконечной тьмой и не могла представить, что приготовила мне Лойс. И это пугало.