День проходит как в густом тумане. В прямом смысле слова: голова как мутный аквариум.
А на шесть вечера назначено совещание: подведение итогов недели, доклады.
И непосредственно мой первый доклад Туманову.
— По результатам диатомового анализа, — говорю я и делаю паузу, чтобы не закашляться. Не получается. Кашляю. — Прошу прощения. Планктон в лёгочной ткани не соответствует пробам воды из бассейна. Зато полностью соответствует пробам из купели.
Опер слева незаметно отодвигается вместе со стулом. Правда, незаметно у него не выходит: стул скрипит, царапая пол.
— Гистология подтверждает прижизненность кровоподтёков на предплечьях, — продолжаю я. — Захват сзади, двумя руками. И... а-апчхи!
Пытаюсь прикрыться локтем, чтобы не распространять бациллы.
— Будьте здоровы, — вежливо говорит следователь Мельник и двигает ко мне стакан с водой.
— Спасибо, — говорю в нос. — Таким образом, версия подтверждается: утопление произошло в купели, а в бассейн тело перемещено посмертно. Подробности в заключении, которое я закончу к... к... а-ап... к понедельнику!
Чихаю я смачно, с душой. Вроде бы и стыдно, но облегчение того стоило.
Туманов сидит во главе стола и смотрит на меня весь доклад. Хорошо, что мне до такой степени хреново, что нет ни энергии, ни желания анализировать, какой именно у него взгляд.
Одобряет он то, что слышит? Или, наоборот, скептичен?
Он ни разу не отвлёкся ни на фотографии, ни на схемы. Смотрел только на меня. Я уже было подумала, что у меня что-то не то с внешним видом, но нет.
Вид рабоче-больной. Разве что красный нос с шелушащимся кончиком мог его привлечь.
— Спасибо, Ярослава Олеговна, — говорит он, когда я наконец сажусь. — Доклад исчерпывающий.
А потом совещание заканчивается, и он произносит ту самую фразу, от которой у всего личного состава главка, подозреваю, выработан условный рефлекс:
— Все свободны. Лисицына, задержитесь.
Штаб испаряется с такой скоростью, словно все поняли: меня сейчас будет чихвостить генерал. Предатели.
И вот мы остаёмся вдвоём.
Я делаю глубокий вдох, отчего только лишний раз закашливаюсь. Туманов закрывает папку и смотрит на меня.
— Прямо сейчас вы едете домой, — говорит он спокойно. — Лечитесь. В штабе появитесь, когда поправитесь.
— У меня заключение к понедельнику, — чихаю. — Вот видите, правду говорю.
— Ярослава, — он тихо произносит моё имя, а я почему-то замираю. — Мне нужен эксперт с рабочей головой, а не героическая развалина с температурой. Сколько, кстати?
— Не мерила, — вру я, отмахиваясь.
— Значит, тридцать восемь, — констатирует он. — Домой, Лисицына. Сейчас же.
Я открываю рот, чтобы возмутиться.
Но тут вмешивается моя совесть: ведь, будь я на его месте, я бы точно так же выставила из штаба чихающего сотрудника.
Всё правильно он делает. По уму поступает.
Бесит только одно: что это делает — он.
— Это приказ? — спрашиваю я ядовито, склонив голову набок.
— Если вам так проще, — его голос наливается железом, — то да, Лисицына, это приказ.
Собирая папки, бурчу:
— Заболела на работе — и, как результат, меня от этой же работы отстраняют.
— Учту это при планировании погоды в следующий выезд, — говорит он без тени улыбки, провожая меня взглядом.
Вот как с ним разговаривать?
Побухтев ещё немного, подчиняюсь приказу и направляюсь домой.
На улице темно и идёт мокрый снег — летит в лицо, тает за шиворотом.
Я поднимаю воротник и плетусь к остановке, прикидывая маршрут: сначала в аптеку — дома из лекарств только анальгин и зелёнка, — потом с пересадкой домой.
Час, не меньше, блин. И я же ничем не смогу себя отвлечь с такой вот ватной головой. Ни книгу на смартфоне почитать, ни музыку послушать…
Рядом с остановкой притормаживает машина. Тёмная, незнакомая. Точно не служебная — без спецномеров, без водителя.
Но когда стекло опускается, я вижу за рулём не кого иного, как Туманова.
— Садитесь, — говорит он. — Сначала поедем в аптеку, а потом я отвезу вас домой.
Он что, умеет читать мысли? Я точно ничего не говорила ему про свои планы на вечер.
Стою под мокрым снегом и хлопаю глазами, которые горят.
В голове никак не укладывается картинка: генерал-майор юстиции, первый зам руководителя ГСУ, собственной персоной, за рулём собственной машины, подбирает на остановке чихающего судмедэксперта.
— Я доеду сама, — хриплю и морщусь.
— Даже не сомневаюсь: доедете, вместе с воспалением лёгких, — и снова он смотрит на меня так, как на совещании: внимательно и не моргая. — Садитесь, Ярослава, вы мне нужны живой.
Пипец.
Соглашаться неловко, а отказываться глупо: и так чувствую себя ужасно, так ещё и ноги каким-то образом промокли. Тут не до гордости.
Сдаюсь и сажусь в машину Туманова. Тут так тепло, что я хочу прикрыть глаза, — тело моментально расслабляется.
Поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить.