— А ты, Гаврила, гляди в оба. Ишь, чего надумали — машины им подавай… — сказал вроде с насмешкой, но не зло. Так, будто сам до конца не решил, смеяться ему или гордиться.

— Погляжу, — ответил коротко и весомо кузнец.

— Ну все, тогда ступайте, — он отдал чертеж Гавриле и сам с лавки поднялся.

Я на кузнеца поглядела. Думала, что ему теперь говорить. Осудить? Или спасибо сказать?

Но тот за меня решил, от стены оторвался и направился сам к выходу со двора.

— Вечером в кузню приходи, — сообщил по ходу и был таков.

Я фыркнула. Ишь, какой грозный.

К прачечной шла, чувствуя, как где-то внутри греется странное чувство. Страх не ушел, но под ним уже теплился жаркий костерочек надежды.

Глава 10.1

В прачечной уж все были на своих местах. Витка меня ждала у двери, нетерпеливо выглядывала, силясь разглядеть средь тех, кто в прачечную или на кухни направлялся. А как меня углядела, рукой махать принялась.

— А ты чего же сегодня и мимо меня не прошла? — после обычных приветствий чутка обиженно протянула Вита. — Я-то тебя уж не дождалась, думала ты тута, а пришла — нет.

Она чуть ближе подалась, прежде чем я хоть что ответить успела. За рукав меня ухватила и зашептала заговорщицки:

— Никак с Микулой все ж с утра встречалась? — а в глазках любопытных такой восторженный вопрос светится, что я, не удержавшись, в кулак прыснула. Тут бы обидеться за эдакие намеки, но это ж Витка…

— Бог с тобой, Виталина, — мягко пожурила подружку. — Ты там уже чавось себе напридумывала? Не стыдно ли?

— А чегой-то мне стыдиться? — Она еще и спинку выправила. Но хватило ее на миг буквально. Серьезная мина с лица сползла, и снова та шкодливая девка воротилась. — Ну а где была-то?

Мы зашли в прачечную, и тут отправились к своим лавкам, где уже ждали тюки белья. После вчерашнего-то застолья и скатерти, и полотенчики, салфеточки, чего тут только не было…

— Да к Семену Терентьевичу ходила, — отмахнулась я, принимаясь разбирать тот тюк, что нам оставили.

— Ого? — Вита следом за мной подошла к скамье. — С утра пораньше?

— Так сам он и вызвал.

Похоже, последнее еще пуще раззадорило этот любопытный нос.

— Полно, бабоньки, лясы точить! — гаркнула вдруг Матрена. Я ее взгляд мигом поймала на себе. С прищуром такой, сердитый. — Работать-то кто будет?

— Потом расскажешь? — шепнула Вита, помогая мне разбирать белье. Я кивнула.

В прачечной уже стоял пар — густой, мокрый, с резким запахом щелока и нагретого льна. Воздух был влажный и горячий, словно в парной. Стены от сырости тут уж давно потемнели, потолок капал редкими каплями. У больших медных котлов, кои, мне кажется, вовсе никогда не гасили, клубились белесые туманы. Кто, интересно, ночью-то за ними приглядывает?

Мы с Виткой подтащили свой тюк к длинному корыту. Я первым делом плеснула туда горячей воды из бадейки, потом Вита добавила щелок. Мутная жидкость сразу пошла по воде белыми разводами, а от нее в нос ударило щипучим запахом золы. Перемешали деревянными палками, и можно было приниматься за работу…

Одна бадья, вторая, выполощи да развесь. Это еще хорошо, тут хватало места, чтобы прям в корытах больших выполаскивать, а то, слыхала среди разговоров, как бабы охали — раньше и на речку полоскать ходили. Мостки на речке до сих пор были целы.

— Смотри, накликаешь, что барин упомнит, как в прежние-то времена тут и прачешная на всю округу работала. С соседних имений и то стирку присылали. — Ворчали ей в ответ.

— Полно болтать, — прерывала Матрена. — А то и правда упомнит.

К полудню спины у всех гудели, руки ныли, а пар над прачечной стоял сплошным облаком, будто над кузницей. Бабы шмыгали носами, кашляли, кто-то ворчал, кто-то пел вполголоса, чтоб скуку разогнать. А я все больше уверялась в правильности своей задумки.

Как вышли обедать, я аж ноги вытянула на лавке-то. Сегодня, правда, нас позвали обедать в людскую, так что посидела недолго. Дом этот стоял в стороне от барских строений, невысокий, бревенчатый, но крепкий. Внутри тепло, сухо, стены почернели от дыма и времени, под потолком сушились пучки трав, а в углу полыхала большая печь с чугунной плитой. От нее шел ровный жар, пахло капустой, кашей и квасом — привычный, деревенский дух.

У длинных лавок вдоль стен уже расселись конюхи да поварята, гомон стоял, как на ярмарке. Большой чугунок со щами поставили на скамейку у печи, а рядом котел с кашей. Каждая из нас принесла свою ложку. Кто за поясом носил, кто в узелке. Щи разливали поварешкой, кашу — деревянным ковшом, и пар от них поднимался густой и пахучий.

Мы с Витой пристроились на краю, рядом с приоткрытой дверью, где сквознячок чуть разгонял жар. На скамье тесно, локти упираются, шум, смех, кто-то шутку бросает, кто-то хлеб в щи макает.