— Тихо! — рявкнул чей-то весомый голос у входа. И людская разом осеклась, будто косой по воздуху прошли.

В дверях стоял пожилой мужчина. Я его еще не видывала, но вид он имел, сразу понятно, солидный. Взор спокойный, степенный такой. Спину держит прямо, но не напоказ, а этак по особенному, точно стержень внутри него. Волосы перетянуты кожаным ремешком. Рубаха светлая подпоясана. Еще и свет через дверь открытую его облик обрисовывал.

— Кто буянит? — выговорил сердито, по людской взглядом блуждая, всех собравшихся обводя.

Староста дворовый — мелькнуло в голове понимание. Вот он кто. Второй человек на селе после приказчика. Ну… не считая самого барина, конечно.

Шум и гам стихли мигом, все дружно обратно на места присели и носы в кашу уткнули. Только Микула, у стены стоя, дышал шумно, и щеки его все не остывали.

Я Витку от себя толкнула обратно на лавку. Еще не хватало ее во все сие дело примазать. Дважды просить не пришлось, та мышкой юркнула обратно и затерялась среди подружек.

Так и остались мы стоят с Микулой вдвоем.

Староста на нас поглядел со всем вниманием. Оценил и плошку пустую у меня в руке, и перемазанный вид Микулы.

Вздохнул, словно дети мы были нерадивые. Горестно так.

— А ну-ка, ты, — староста ткнул в Микулу пальцем, — и ты, вдовица, — указал на меня. — Живо к приказчику. Сию минуту. Разбор будет.

----------------------

Следующая история из нашего моба о барынях-сударынях: Ольга Иконникова и ее история «Не того поля ягода»

Глава 10.3

Староста довел нас до дома приказчика и велел обождать во дворе. Мы с Микулой, как два школяра провинившихся, стояли по разные стороны крыльца.

Микула кое-как по пути листом лопуха оттерся, хотя все больше по волосам кашу размазал. Мне уже поступок правильным не шибко казался… Это в мое изначальное время такое могло бы легко с рук сойти. Посудачили бы, это да… А тут?

Но жалеть о том, я точно не жалела. Вот как нужно все сделала. Прятать глаза от него я боле не собиралась. Пусть бы и чутка детский жест, но чем мне еще пронять его было? Как обратить внимание на простой факт, что со мной так обращаться нельзя? Что за грубость его я могу так же ответить.

— Заходите оба, — староста вышел из избы и кивнул нам на дверь. Проводил взглядом хмурым, но с нами не пошел.

У приказчика в горнице было душновато, пахло бумагами, мышиным духом и теплой смолой от потрескавшихся рам. В углу тикали старые часы, а под ногами нашими скрипел досками пол, будто и он был недоволен, что его тревожат.

Утром-то я только на улице побывать успела, теперь же вот, и в избе честь поимела.

Семен Терентьич сидел за своим столом с конторкой. Писал что-то длинным пером, выводил аккуратно и неспешно. На нас он сразу внимания не обратил, заканчивал свое дело. В конце поставил подпись, это я догадалась по размашистому росчерку, песочком присыпал, дождался, пока высохнет, да ссыпал его обратно в специальный коробочек.

Только после этого поднял на нас взгляд. Вздохнул тягостно.

— Что-то мне чудится, Дарья Никитишна, что я вас теперь почаще вижу, чем жену родную.

Я взгляд отвела. Ну что тут скажешь?

— Молчишь? Ну-ну, — проговорил он своим вязким, тихим голоском, подперев подбородок узловатой рукой. — А я ведь говорил, что добром не кончится…

Микула, перемазанный кашей, стоял, переминаясь, как мальчишка у учителя. Я — напротив, выпрямившись, хотя внутри комок тревоги уже рос. Даже пальцами в подол сарафана вцепилась. Тяготность события прямо кожей ощущалась. Если утром я готова была вовремя рот раскрыть, то теперь во взгляде Семена Терентьевича не было никакой заинтересованности. Только раздражение.

Как бы он мою идею теперь не отменил из-за этой выходки.

— Говорил я, — протянул Терентьич, от меня взгляд отлепляя и на недруга моего теперь уставляясь, — что ты, Микула, к этой бабе липнешь, как репей. А ты, баба, — он ткнул в мою сторону пером, — к неприятностям липнешь так же. Вот и свиделись снова.

Он щурился, словно на солнце, хотя свет шел сбоку. Его глаза скользили по нам, ничего не упуская. И злобу Микулы, и мою неловкость с опасливостью. Приказчик, как ни крути, наши судьбы в кулаке держит.

— А теперь, — он вздохнул сухо, — мне тут в людской сцены устраивают. При еде. Это ж кто мне теперь отчитываться будет? Ты? — он повернулся к Микуле. — Или ты? — уже ко мне. И не дожидаясь ответа, махнул худой рукой. — Никто. Конечно, никто.

Микула шагнул вперед, губой этак дернул, словно оскалиться хотел по звериному.

— Так и что ж это… — голосом злым, недовольным, — баба по ночам к кузнецу шастает, а потом мужиков кашей поливает. Так и не выпорете ее, что ли?

Терентьич повернул к нему голову медленно, с едва заметным прищуром.

— Ты язык-то прибери, Микула. А то так и до конюшни недалеко. Я-то знаю, куда она ходила. А вот ты, как водится, только языком чешешь.