Болтать о личном здесь было несподручно, потому мы с Виткой, да с другими, кто рядышком уселся, болтали ниочемшину. Заметилось мне при этом, что тут на меня особливо косо не глядят. Может то из-за Витки, что ярким лучиком тучи надо мной разгоняла, а может тут собрались просто те, кому дело до моей блажести не было, но обед проходил весело и приятно.

Однако ж стоило подумать мне о том, как на горизонте возник тот, кого и не ждали.

Микула явился собственной персоной. Встал передо мной, ноги широко расставив, руки на груди скрестил. И глядит сверху вниз с этакой демонстративной брезгливостью. Губу вон вверх сморщил.

— Значит мне отказываешь, а к кузнецу по ночам шастаешь? — пробасил, да так, что вся людская стихла.

-----------------------------------

Дорогие мои читатели! Сегодня стартовала еще одна моя новинка о прогрессивной попаданке!

"История попаданки: вода и медные трубы"

У нее тоже будет непростая судьба в новом мире, но разве бывает иначе?

Найти историю можно здесь:

Глава 10.2

От этакой наглости я едва рот не раскрыла. Кашу уже доедала, так и та поперек горла встала. Вот надо было ему мне аппетит портить?

С собой все ж совладав, под взглядом его выжидающим, я преспокойно себе поднялась. Микула при том ни на шаг назад не отступил, только скривился пуще прежнего, а в глазах его черти заплясали. Это он меня еще в бесноватости обвинить пытался?

Я поглядела на остатки каши у себя в плошечке. Эх, жалко добро-то переводить, но разве ж иначе тут разберешься?

Губу пожевав, я на него взгляд вскинула снова. Стоит, молодчик. Ноги расставил, плечи вон широченные, а в ручищах сила какая! Его бы да в правильно русло, а он чем занимается? За мной пригляд ведет, опорочить пытается, так еще и прилюдно.

Нет, я таких охламонов привычна на место ставить.

— Что, язык проглотила, нечего в свое оправдание смолвить? Пропащая ты баба… — начал он. И продолжить хотел, да токмо куда там.

С кашей-то на голове не шибко поговоришь. Особливо когда она по лицу течет и по затылку за ворот капает.

Сказать, что обомлел Микула, когда я на него плошку вывернула, так и вовсе ничего сказать. Кажись, не ожидал такого.

И все кто в людской, тоже. Ежели до того все попросту притихли, так теперь тишина и вовсе стала гробовая. Даже муха не жужжала.

Микула моргнул, пальцами по лицу провел и на кашу воззрился, точно поверить не мог, что я подобное сотворить решилась. Я прям-таки видела, как вместе с пониманием на лице его свекольным цветом разливалась злость.

— Ах ты!.. — прохрипел он, с ярости аж осипнув. И за руку меня как ухватит! С силой такой, что меня пошатнуло, ногами об лавку стукнулась, благо ни на кого из девок не налетела.

Пальцы его, будто клещи, сжали мне запястье до боли. Вверх дернул, к себе подтаскивая. А детина-то здоровенный, я ему лицом даже в грудь ткнулась, как он меня встряхнул. Дыхание еще с перегаром отдает, не иначе как с утра то ль от горя хряпнул, когда узнал, что я к кузнецу в вечеру ходила, то ли для храбрости.

— Отпусти, Микула, — процедила зло, когда он лицо свое переляпанное ко мне опустить надумал. — По-хорошему прошу.

Но он, кажись, по-хорошему понимать не собирался. Лицо его, и без того краснющее, перекосило. Глаза щуром на меня сверкают. Губы в ниточку сложил.

— Стерва… — выдохнул он, снова меня встряхивая. Да с этакой силой, что я зубами клацнула. — Думаешь, раз вдова, все дозволено? И мужика позорить?

Я потверже ногами в пол уперлась, чтобы этот гад меня не мотал боле. Но куда мне против такой горищи мышц и ярости? Он уж руку занес, чтобы, стало быть, по лицу меня приложить, али еще как. Я приготовилась взаправду отбиваться, как вдруг Витка вмешалась.

Ох, мамочки.

— А ну, пущай! — и сама промеж нами втиснулась. Мелкая, а загородить попыталась. Саму потряхивает, а все равно ж полезла. — Ты что творишь дурень! Блажную колотить при всех вздумал?!

Да так звонко она и с возмущением, что люди кругом тоже зашевелились. Кто-то рядом вскочил, кто-то крякнул, заворчали, заохали. А дальше и вовсе завертелось.

Пара конюхов вон подскочили. Один, Сенька, дернул Микулу за плечо.

— Ты, чай, совсем барматухи своей перепил, в людской бабу душить задумал? При людях?

И что-то мне показалось, что возмущения там было поболе не от самого Микулиного действа, а от прилюдности. Даже бровки мои дернулись в изумлении.

Микула что-то в ответ рявкнуть хотел, но не успел. Тут уж и остальные подключаться принялись. Скамьи заскрипели, когда люд подниматься принялся. Загудело, точно в пчелином улье.

— Скандал при еде затевать!

— Такое затевать прилюдно, дело ли?

— Ну-ка пусти ее!

— Пусти! — Витка снова взвизгнула, но теперь уж не тряслась, а еще и на руке его повисла, мою из его пальцев выковыривая. А Сенька вместе с парой других парней его от меня уж тоже теснили.

Микула дергался, ругался сквозь зубы на чем свет стоит, кашей измазанный, но тут уж не на его стороне сила была.

— Ну, Микула, — протянула одна из поварих, — опозорился ты знатно. Баба тебя плошкой, а ты и сорваться решил? Срамота.