— Делом, говоришь, — он фыркнул, отвернулся, провел ладонью по бороде. — Ишь, у прачек, значит, нынче ум за разум зашел? Машину она задумала...

— Работа нелегкая, чего спины гнуть, коли можно упростить сие дело?

— А ты бы с бельем поласковей, глядишь бы и полегчало.

— Спина все одно болит, — отозвалась я настойчиво. — Не только моя, всякая. Ты б сам поглядел, как мы корыта эти тягаем, да как выжимаем простыни-то. Руки горят, плечи ломит. И от щелока пальцы шелушатся.

Он глянул исподлобья.

— Ты мне жалобы-то свои зачем несешь? Я что, хозяйка твоя, али Терентьич?

— Нет, — я выпрямилась. — Ты кузнец. А значит, руки твои могут помочь.

Он хмыкнул, глухо, будто изнутри груди отозвалось.

— Помочь, значит… И с чего это?

— А с того, что никто больше не сделает. У нас в селе все крутится как сто лет назад. А я хочу, чтоб легче стало, чтоб девки после стирки не валились как подкошенные. Разве плохо, если дело спорее пойдет?

Он молчал. Лишь кивал еле заметно, будто примерял мои слова к чему-то внутри себя.

— Откуда ж ты такие речи знаешь? — проговорил, будто бы и не у меня спрашивая, едва слышно. А после снова на меня взглядом своим пронзающим воззрился. — Словно не прачка вовсе, а мастеровой с чертежом.

Я улыбнулась краешком губ. Уж не послал восвояси до сих пор, можно понадеяться, что и дальше сладится.

— Так ведь и зовут меня, батюшка, «блаженной», — фыркнула я уже легче. Чуть со смешинкой, а еще больше с легким вызовом. — Разве не слыхал? Вот и мысли в голову лезут не такие, как у всех. Может, Господь шепчет, а может, просто дурная я.

Он прищурился, но уж не с усмешкой, а будто размышляя. Плечи его чуть опустились, взгляд потяжелел. Вот он — миг решающий.

Молча отвернулся, прошел к дальнему столу, где валялись куски железа, молотки, какие-то железные обручи. Я на месте застыла, и уйти не решаясь, и переспросить о решении его мялась. Что, ежели спугну думу в его голове?

Выдохнула. Ухватом по бедру постучала в раздумье.

— Эй, блаженная, — бросил он через плечо, продолжая что-то выискивать.

Я встрепенулась. Шагнула к нему. Никак все ж решился?

Гаврила повернулся ко мне ликом своим угрюмым, держа в руке кусок пергамента и маленький уголек.

— Нарисовать сможешь? — спросил он.

Я замерла, а потом кивнула.

— Сумею.

И в груди-то у самой теперь полыхнуло, точно в топке его печи кузнечной.

Начало положено.

------------------------------------

Следующую книгу нашего моба можно найти у Оксаны Лаврентьевой - "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского" -

Глава 8.3

Подошла к столу поближе, уселась на крепкий табурет. Гаврила уже разжигал масляную лампу. Поставил ее предо мной, чтобы, стало быть, видеть мне получше, да чертить сподручнее.

Подумалось на секундочку, что тут бы линейку хоть, транспортир какой, но тут же едва затрещину себе не втрехала. Нет, это уж явным перебором станет. Откуда крестьянка могла подобные инструменты знать, а уж тем более уметь пользовать?

Потому чертить я стала схематично, не шибко аккуратно, чтобы выглядело чутка попроще. Безо всяких инженерных приемов, вроде выносок или засечек каких. Подумалось еще подписать, что где, но тут тоже вопрос — а знала ли вовсе Даренка грамоту-то? Тут тоже зазря лучше не рисковать.

Гаврила стоял за моим плечом своей фундаментальной фигурой. Жар от него шел, точно из печки, а может от печки оно и шло? Али слишком близонько он склонялся, что мне так ощущалось, поди ж разбери. Но было немного неловко. Однако ж увлечен он был единственное, что моим чертежом.

— Это что за прачка такая… — пробурчал он едва слышно под нос себе. А я фыркнула.

А вот такая.

И пары минут не прошло, как я, наконец, закончила.

Я к Гавриле развернулась и подвинула ему листок.

— Вот рычаг, за оный крутить станем. Сюда белье, а вот в этих валиках аккурат втулка внутри и требуется, — пояснила я, указывая поочередно на детали своего недочертежа.

Гаврила хмурился все шибче. Лицо его, и без того жестко-суровое, сделалось вовсе каменным. Промеж бровей глубокая морщина залегла. Но в глазах его я уловила тонкий проблеск интересу. Взгляд его бегал по листку, изучая детали. И я узнавала такой взор — Гаврила уже прикидывал в уме, как это станет работать.

— Хм, — протянул он задумчиво, перевел взор свой с рисунка на меня. — А ты точно из прачек будешь, не с барского дома какого сбежала?

— Бог с тобой, — отмахнулась я, — разве ж не знаешь, что я всю жизнь в этом селе прожила?

— Работы у меня вдосталь, чтобы еще следить за всеми.

Он повертел рисунок и так и этак, и снова ко мне:

— А может шепчет тебе кто в ухо?

Тут уж я едва не опешила. Глазами моргнула. Поднялась с табурета.

— Меня может блаженной и кличут, но уж точно не одержимой.