Воздух был прозрачный, звенящий, как только и бывает ранним утром в деревне, петухи где-то перекликались, пар от травы клубился. Но внутри меня клубился иной туман — тревожный, как бы ты его не отгоняй.

Двор у приказчика был просторный, добротный: крыльцо подметено, лавки у стен, в сторонке жернова и сбруя аккуратно сложены. На крыльце, чего уж я не ожидала, стоял Гаврила. Опершись о притолоку, мрачный, как грозовая туча, но взгляд внимательный. И Семен Терентьич рядом — сидел на лавке, спина прямая, на коленях мой чертеж.

— Подходи, — сказал приказчик негромко, даже не поднимая головы. А я все равно ощутила, как будто холодом обдало. Не то чтобы грубо, просто в его голосе звучала холоднючая такая привычка приказывать.

Я подошла ближе, не спеша, стараясь держать голову ровно. Старая Дарена, пожалуй, по лавкам бы спряталась от такого, но я не она. Теперь уж и стыдно пятиться.

Терентьич поднял мой чертеж, повернул на свету, будто проверял, не чудо ли это, не бесовщина ли какая.

— Это, значит, твое? — спросил он коротко и взгляд глазок своих мутноватых на меня обратил.

— Мое, — ответила я ровно.

Он глянул на меня прищуром, потом на Гаврилу. Тот чуть кивнул, подтверждая.

— Ты мне вот что скажи, — Терентьич подался вперед, оперся локтями в колени. — Откуда ты такое видала?

Тон у него был не угрожающий, а испытующий, как будто на весах меня взвешивал. Точно гадал, баба ли перед ним несмышленая, блаженная ли или нечто другое.

— Да ниоткуда, — я пожала плечами, на лицо маску спокойствия натянула. Главное тут силу духа показать ровно настолько, чтобы и уважили, и за вызов не приняли. Мужики-то, они такие, с них станется и из вредности бабе наперекор пойти. — В голову пришло.

— В голову, значит… — он перевел взгляд снова на бумагу. Пальцем провел по линиям. — Рычаг, ось, втулки. Не бабьи это мысли, Дарена Никитишна.

Сердце внутри дрогнуло, но с лица я ничего не показала. Губы чуть в улыбке скривила:

— Так и блаженные иной раз чуднее скажут. Али не знаешь?

Терентьич хмыкнул, а я промеж тем на Гаврилу покосилась. Стоит, на меня не глядит. Молчит, точно камнем скован. И вот почто он попер к приказчику? Как мне сие расценивать? Сдать решил? Неужто нельзя было просто с вечера отказать?

— Много нынче чудных пошло, — пробурчал приказчик, мое внимание к себе возвращая. — То одно им в голову стукнет, то другое.

Гаврила вдруг пошевелился. Руки на груди скрестил, прокашлялся.

— Я ее выслушал, Семен Терентьич, — заговорил он наконец хрипловатым голосом. — Смысл в ее словах есть. На бред не похожий. Ежели железо не переводить попусту — можно и попробовать. Там немного надобно.

Терентьич хмыкнул снова. Вот дела. Так это, стало быть, Гаврила дозволения спрашивать пришел?

— А коли не выйдет? — приказчик с Гаврилы на меня поглядел и обратно. Оценивал, примерялся.

— Выйдет, — ляпнула я прежде, чем успела подумать. Голос прозвучал звонко и твердо. Я аж сама подивилась и кончик языка прикусила.

Оба мужика посмотрели на меня одновременно. Один — прищуром, другой — тяжело. Но оба солидарно — мужики говорят, а я влезла.

Но вообще, пущай привыкают.

— А коли нет? — продолжил приказчик, уже ко мне обращаясь. — Кто за казенное железо ответ держать станет? Или ты думаешь, оно у нас с неба падает? Его с двора к двору считают. На него у барина счет, а на барина — у управы.

Я стиснула зубы покрепче, с мыслями собираясь. Отступать была не намерена.

— А коли выйдет — всем полегчает. — Я в другую сторону его повела. На кой думать о неудаче, когда удача на горизонте маячит? — Бабы в прачечной усердней работу поведут, коли легче будет. Сейчас-то силам откуда взяться, когда так гнуться приходится, да тяжести такие таскать?

Гаврила в меня взгляд вперил, явно осуждающий. И я-то его понимала, стоит ли разве бабе вдовой, у коей даж мужика за плечами на стоит, столь настойчиво спорить с приказчиком? Чай, не с мальчонкой дворовым разговор веду. Но сейчас, коли все решится в пользу моей задумки, все в селе иначе крутиться начнет.

Уверена я, что эта машина — лишь первый шаг. И потому такой важный.

— Смело ты говоришь, — протянул приказчик. — Не по-бабьи.

— А коли едва слышно роптать стану, кто ж меня услыхает? — парировала я, и на языке у меня это само выкрутилось, будто я всю жизнь с такими, как он, спорила.

Он уставился, губы поджавши, отчего щеки его наморщились. Головой качает, чертежом моим по колену постукивает.

— Ладно, — сказал наконец. — Попробовать можно. Но коли не выгорит, ты сие дело оставишь и работать, как все станешь. Без этих твоих блажных выкрутасов.

Гаврила кивнул сдержанно, то ли подтверждая, то ли попросту на ус мотая.

— Поняла. Спасибо, Семен Терентьич, за дозволение, — ответила я тихо, спокойно напоказ. Согнулась благодарственно.

Он на меня махнул и перевел взгляд на кузнеца: