Вита пыталась через мутное окошко углядеть, что внутри, света то я не зажгла еще. Но на скрип двери входной она обернулась.

— Ох, Даренушка, ты тут? — спрашивает, а у самой облегчение на лице черным по белому писано. И правда, похоже, боялась она, как моя встреча с кузнецом пройдет.

— Как видишь, — я ей улыбнулась. — А ты чего? Час-то уж поздний.

На улице и правда сумерки густые уже заделались, время к ночи шло, честным крестьянами пора по лавками.

Витка мне протянула горшочек, коий в руках держала.

— Молока вот еще принесла.

— Так я еще вчерашнее не израсходовала, — возразила я, но кувшин взяла. Раз уж дают, не отказываться же. Уж лишним не будет.

— А это свежее, вечернее. Такое грех не пустить в дело, — хмыкнула она и, переглянувшись со мной, хитро подмигнула. — Чтоб на утро к каше — аккурат по свежему маслицу.

— Вот спасибо, дорогая, — искренне улыбнулась я еще шире. Это, конечно, тоже та еще работа, масло-то раздобыть. Но в мыслях уже всплыло, как оное делать надобно.

— Все хорошо у тебя-то? — спрашивает, а в глазах блеск не шутошный. Вот уж точно не ради молока пришла. И забота ее мне внезапно так приятна стала, потеплело на душе.

— Хорошо Виталинушка, все в порядке. Коли беспокоишься за разговор с кузнецом, так ничего там страшного не было.

— Ухват-то починит?

Я кивнула.

— Даже новый дал, — я указала взглядом на новый ухват, что придя в избу, оставила за порогом в сенях.

Вита покивала понятливо.

— Ну, тогда завтречка расскажешь, чего там было, о чем балакали, а то пора мне, маменька туда-обратно отпустила.

— Беги, родная, беги, — попрощалась я ей вслед, сама-то Вита уже к калитке направлялась. Вот шебутной юркий носик.

Я проводила взглядом покуда хватило и воротилась в избу.

Сон не шел, мысли все крутились. Я взвесила в руках кувшинчик… Ну уж коли не спится, так лучше руки к делу приложить. Масло — оно и успокоит, и к хозяйству впрок. Может того ж кузнеца задобрить.

Сняла со стены свою невеликую маслобойку — узкую, гладко выструганную, старенькую, но крепкую. Установила ее на лавке у печки, чтоб тепло от огня под руку шло. Сливки с отстоявшегося горшка я аккуратно деревянной ложкой сняла — белые, густые, жирные, с запахом парного молочка. Потом и свежее молоко Виткино подлила, чтоб пожирнее да побольше масла вышло.

Устроилась на лавке. Опустила толкач в кадку — глухое “хлоп” раздалось по избе. Стала взбивать ритмично, не торопясь: вверх-вниз, вверх-вниз. Сливки шлепают по стенкам, размеренно так, ритмично, голову мне в порядок приводя.

Вот отродясь таким не занималась, а руки-то все знают, все помнят. Даже и не представляю, как бы выкручиваться пришлось, коли б память тела мне не досталась.

Пена поднялась быстро, белая, как облако, а потом стало потяжелее — сливки начали схватываться. Руки устать не успели, а в голове уже яснее стало. Так и сидела в тиши — только я, теплое пламя печки и тихий глухой стук толкача в маслобойке.

Еще немного — и вот уже на стенках отлипают желтоватые крупинки. Масло берется, комочками собирается. Я слила пахту в глиняную плошку, собрала масло деревянной ложкой в чистую тряпицу и обжала аккуратно, чтоб лишняя влага вышла. Потом опустила в ведерко с холодной колодезной водой — чтоб схватилось да не таяло.

В доме запахло по-доброму, молоком да свежим маслом. Сердце от этого запаха оттаяло, мысли успокоились. Все-таки домашняя работа — лучшая отдушина.

Спать улеглась успокоившись. Сдюжу, все сдюжу, и люду местному помогу.

А утром уж собиралась за Витой и в прачечную, как в дверь с силой постучали. Памятуя, что в прошлый раз за сим следовало, к двери я подходила с опаской.

Глава 9.2

— Кто там? — вопросила на всякий случай, прежде, чем отпереть. Сама на ходу платок повязывала.

Не гости это, не соседки с добрым словом. Так стучат, когда “по делу”.

— Дарья Никитшна! — тонкий мальчишеский голосок донесся снаружи. — К Семену Терентьичу велено! Прямо сейчас!

Вот дела. И что понадобилось то приказчику спозаранку? Никак с Микулой чего опять решать?

Наскоро умывшись ледяной водой из рукомойника, я отчаянно подумала о зубной щетке с пастой, но окромя липовой палочки размочаленной, тут благ не находилось.

— Погоди минутку, — кинула через дверь, приводя себя в порядок. А уж когда все ладно было собрано, волосы под платком оказались, а сарафан приглажен, вышла на улицу.

Мальчишка топтался у калитки, сам босой, ноги в утренней росе блестели. Глазенки бегают — любопытство душит, видно, но слова лишнего не скажет.

— Чего же стряслось-то? — буркнула я под нос, запирая дверь. Он только плечами пожал, не его это дело знать.

К Терентьичу путь недальний, но казался длиннее любого другого. Только вот с вечера душеньку успокоила, а тут опять. Одни сплошные нервы. Может, и не стоит мне так по всякому поводу переживать?