— Я жил много лет среди орков, которые не были… добры, — произнес он медленно. — Я стремился защитить тех, кто был мне дорог, и по глупости думал, что если никогда не буду втягивать когти, то всегда буду готов их защитить. Пока в один день не обнаружил, что больше просто не могу втянуть их обратно.
Сердце Розы, казалось, болезненно сжалось; ее взгляд приковался к его отстраненному, бесстрастному лицу. И прежде чем она успела осознать, что делает, ее руки снова рванулись в путах, пытаясь вырваться, дотронуться до него, смахнуть это выражение с его лица, вернуть тепло в его глаза…
— И ты не мог попытаться исправить это? — спросила она, поморщившись от собственных слов, потому что, разумеется, он пытался, ведь это же Джон. — Ничего не сработало?
Он качнул головой, и уголок его рта исказила горькая судорога.
— Я срастил кость, — сказал он с обманчиво ровной интонацией. — К тому моменту, как я пришел сюда, даже хваленая магия Эфтерара не смогла этого изменить.
О. Роза снова вздрогнула, ухватившись за эту мысль и проследив ее до очевидного вывода: значит, он жил здесь далеко не всегда.
— И где ты жил до этого? С кем?
Джон заметно поморщился, его тряпица скользнула ниже, к ее плечу, уже без прежней нежности.
— Ка-эш часто прячут своих пар и сыновей подальше от горы, в лагерях глубоко под землей, — произнес он. — Отец растил меня в одном из таких, должно быть, зим восемь, пока его не убили. Потом мы кочевали из одного лагеря в другой, часто вместе с Тристаном и Сальви, которые тоже потеряли свою кровную родню.
Он говорил обо всем этом с сухой, отстраненной деловитостью, будто эта ужасная история разрухи и потерь ничего для него не значила.
— И ты не знал свою мать? — прошептала Роза, хотя задавать этот вопрос было почти больно. — Ты не мог отправиться жить к ней?
Джон издал сухой, беспросветный, горький смешок.
— Я убил свою мать своим рождением, — сказал он. — Как и многие из моего народа.
Но эта беда лишь сильнее сжалась внутри — жестокая, скребущая, — даже когда тряпица Джона опустилась на грудь Розы, очищая ее с мучительной нежностью.
— Я… — начала она сорвавшимся голосом. — Я тоже убила свою.
Рука Джона резко замерла, его глаза слепо уставились на нее, а затем быстро, на миг, метнулись к ее лицу. Он вглядывался в нее, нахмурив брови, словно она могла лгать, словно она должна была лгать — но она почувствовала, как пытается улыбнуться ему, хотя это совсем не было улыбкой.
— Мой отец прожил после этого всего несколько лет, — услышала она свой глухой голос. — Какая-то болезнь, я так и не смогла узнать какая. Но он был ученым, знаешь ли, в Дасберийском университете, специализировался на языках, и перед смертью устроил меня… — она судорожно глотнула воздуха, — …в пансион. Пока не закончились деньги, по крайней мере, а после этого я узнала…
Взгляд Джона был пристально прикован к ее глазам, его руки застыли — он ждал, слушал, был надежен, — и Роза каким-то образом нашла еще немного воздуха для остальных слов.
— Я узнала, что есть… другие способы платить, — прошептала она. — Мужчинами. Такими, как лорд Каспар. А до него — мой школьный учитель. Мистер Салливан. Они заботились обо мне, дали мне образование, пока я… — она тяжело сглотнула, — …повиновалась.
Она чувствовала, как колотится ее сердце, как дыхание застряло в горле, а ее взгляд замер, плененный и беспомощный, на глазах Джона. Словно говоря ему: теперь ты знаешь, я и правда женщина, которая продает себя, дрянь. И что он сделает теперь? Вспыхнет ли в его глазах отвращение, назвав ли он ее глупой, неразумной и бесполезной…
Но вместо этого, к ее смутному удивлению, Джон лишь продолжил вытирать. Он опустил тряпицу к ее талии, бережно стирая следы. Нахмурился, наткнувшись на упрямое пятнышко — там, где капнуло в первый раз, должным образом, — а затем резко сплюнул прямо на ее кожу тонкой струйкой и снова принялся тереть. После чего зажал промокшую тряпку в зубах и обеими ладонями провел вверх и вниз по ее животу и бокам — гладко, не торопясь, словно проверяя, хорошо ли он справился с работой и не пропустил ли ни единого пятнышка.
Затем он выплюнул тряпку в сторону, на пол, и наконец потянулся к запястьям Розы, все еще привязанным к изголовью. Несколько рывков кожаных ремней — и она снова была свободна, в пальцах лишь слегка покалывало, а он заботливо держал ее за руки, поворачивая их и осматривая, словно проверяя, нет ли следов вреда.
— Эти путы успокоили тебя, Ach? — произнес он, обращаясь скорее к ее ладоням, чем к лицу. — Поможет ли еще больше, если я привяжу и твои ноги тоже, когда ты в следующий раз досадишь мне?
Жар и голод хлынули обнаженной, незваной волной, вырываясь из груди Розы беспомощным стоном. Губы Джона дернулись вверх, его взгляд метнулся к ее глазам — и задержался там на мгновение дольше, чем следовало, прежде чем снова отвернуться.
Но это говорило о многом, открывало нечто важное. Вызывало в памяти слова Ханарра: «Мы, Ка-эш, не часто даем клятвы. Лишь поступки говорят правду».