— Ты должен был что-то сделать со мной, — отозвалась Роза, хотя ее голос прозвучал совсем сдавленно. — Это единственное, что имеет смысл.
— Неужели? — возразил Джон, приподняв брови, пока его рука продолжала свое движение. Не скользя вниз между разведенных ног Розы, как могла бы надеяться ее предательская плоть, но вместо этого ласково скребя когтями по ее бедренной кости и огибая талию. Задирая свободную тунику еще выше, отчего Роза совсем потеряла способность мыслить, особенно когда — из ее рта вырвался сдавленный стон — он обнажил ее грудь и затем потянул за сосок: мягко, властно, по-хозяйски.
— Неужели? — повторил он, и его взгляд был холодным и требовательным, пока вторая теплая ладонь скользнула на другую сторону и сделала то же самое, потягивая, скручивая и дразня. — Или, быть может, дело в том, что я поклялся заботиться о тебе — и я исполняю обещание? Я увидел опасность, которой мы так глупо искали, а потому привел тебя на свою гору, дал тебе хорошую еду и молоко, выходил тебя в собственной постели, омыл в собственной купальне. Я показал тебе свой дом, ответил на твои вопросы и дозволил работать в моей библиотеке. Ach, я вкусил тебя, когда ни один мужчина этого не делал, и подарил тебе тот трепет страха, жажду которого ты таишь. Даже сейчас я ласкаю тебя и успокаиваю, даже после того, как ты попыталась подвергнуть себя опасности, вознамерившись уйти, и обвинила меня в том, чего я не совершал. Ach?
Этот до мозга костей мерзавец… Роза попыталась изобразить на лице ярость, что оказалось неожиданно сложной задачей, когда он поднял вторую руку и заиграл обеими ее затвердевшими, налившимися сосками одновременно.
— Ты тоже орал на меня, орк, — задыхаясь, выдавила она. — А еще ты привязал меня к кровати и назвал глупой, трепливой, костлявой… и проституткой!
Джон склонил голову набок, переводя взгляд на ее глаза, пока его ладони прижались ближе к мягкому изгибу ее грудей, бережно обхватывая их.
— Ты и есть костлявая и трепливая, — произнес он с проклятым хладнокровием. — Но я не называл тебя глупой или проституткой. Я сказал, что ты мнишь себя умнее, чем есть на самом деле, и это правда, раз ты дала обвести себя вокруг пальца какому-то Скай. И ты продала себя тому, кто предложил большую цену, а теперь, — его губы самодовольно выгнулись, — этой ценой стал я, питомица.
Он подчеркнул свои слова дерзким щипком за оба соска, из-за чего из груди Розы вырвался жаркий стон и нечто, весьма похожее на улыбку, которую она с трудом подавила, когда его руки снова скользнули вниз по ее обнаженной талии.
— Ты… ты назвал меня дрянью, — с трудом проговорила Роза, и ее голос прозвучал недопустимо тепло. — Дрянью!
Уголок рта Джона действительно дернулся вверх — коротко, но искренне, — и с приподнятой бровью он наконец-то скользнул ладонью ниже, легким прикосновением проводя между ее разведенных ног. Это вызвало у нее судорожный, отчаянный вздох и не менее отчаянное сжатие ее налившейся, влажной плоти навстречу его осторожно проникающему пальцу.
Это было унизительно и несло в себе полное предательство собственных чувств. Джон искренне, во весь голос расхохотался — настоящий, живой смех, вырвавшийся у него лишь второй раз за все время их знакомства. Его лицо озарилось, вокруг темных глаз лучиками собрались морщинки, а взгляд стал теплым, забавным и, возможно, даже… ласковым.
— Ты и есть дрянь, питомица, — произнес он с немалым удовольствием. — Ты отвергаешь богатого, могущественного, титулованного мужчину, который предъявляет на тебя права, чтобы быть плененной и взятой его врагом. Орком.
И пока он говорил, горькая, темная правда этих слов словно вновь прокралась в комнату, заглянула в его глаза. Затворила теплоту обратно, снова спрятав ее за холодной отстраненностью, и Розе внезапно опять потребовалось это тепло, она вновь воспылала жаждой по нему. По этому редкому, сокрытому от чужих глаз Джону, который поддразнивал ее, смеялся, спорил о мелочах и… желал ее. Заботился о ней.
Странная, оглушительная уверенность в этом проложила себе путь внутрь, пробираясь все глубже — и еще глубже, когда она увидела, как поднимаются и опускаются его плечи, а глаза снова закрываются. А когда они открылись, в них стояла тьма, опасность, смертоносная сила.
Его суровый, нутряной рык, казалось, мгновенно зажег каждый нерв под кожей Розы, сжав горло и тугой узел голода внизу живота. Ее ресницы затрепетали, тело начало извиваться, тщетно потянув за путы, плененное чистой, терзающей властью лютого, демонического орка.
На этот раз его ласкающие когти были острее, они прочерчивали красные полосы по ее коже, но Роза лишь выгибалась и задыхалась, стеная от этой изысканной, дразнящей муки. И когда эти когти широко развели ее ноги и так нежно погладили ее трепещущий, истекающий соком исток, по ее спине пробежала судорожная волна, а из горла вырвалось нечто, похожее на вопль.
— О-о, — простонала она, когда он повторил движение, и его взгляд полыхал жарким, темным, жаждущим крови огнем. — О боги, Джон, пожалуйста, пожалуйста!