— Хотя, — продолжил Сальви, и голос его потемнел, а взгляд метнулся к Саймону, — может, Джона за это и не стоит винить, верно? Если учесть, кто его таким воспитал.
Саймон заметно поморщился. Роза тоже — и опустила взгляд на свои руки. Её мысли вдруг заполонила ещё одна правда: горькая, неудобная и… неожиданная.
Желания Джона, возможно, тоже были сформированы его прошлым — ужасными, несправедливыми событиями, которые он не мог контролировать. Но теперь он не позволял вине или стыду определять, кем стал. «Мне не должно быть стыдно за чужие поступки, — сказал он. — Мои поступки и мои желания принадлежат мне».
Роза слышала медленный вздох Саймона, тяжёлый от сожаления.
— Даже Энфорсер не может исправить все прежние обиды. Но, — он снова вздохнул, — после этого я постараюсь повлиять на Скай, чтобы они позаботились о женщинах в лагерях. Попробую добиться, чтобы Ка-эшам разрешили приехать и помогать.
Сальви резко повернул голову и уставился на Саймона, широко раскрыв глаза от неподдельного изумления. Даже Тристан на миг перестал глотать и ошеломлённо моргнул, глядя на Саймона. Но тот не смотрел ни на кого из них. Его взгляд был прикован к бедру, всё ещё обнажённому из-под разорванных штанов. На нём виднелась красная полоска раны, стянутая аккуратными швами Сальви.
И тут Роза вдруг поняла ещё кое-что. Саймон тоже боялся. Может, он боялся, что Ка-эш отомстят за то, что Скай с ними сделали. «Мы не показываем нашим женщинам никаких фальшивых, красивых, гладко говорящих Ка-эш. Так не будет краж».
— Помогло бы, если бы с нами приехала ещё одна женщина? — неуверенно спросила Роза. — Познакомилась бы с вашими парами и помогла им.
Саймон подозрительно прищурился.
— Не поможет, если женщина убьет своего сына. Не поможет, если женщина потом предложит это другим.
Он нахмурился, взглянув на живот Розы. Она закатила глаза, хотя рука сама потянулась к животу, широко распластав пальцы, словно защищая его.
— Я тебе уже сказала: мой сын никуда не денется. И ещё: может, вам, придуркам, пора смириться с тем, что не каждая женщина захочет проходить через пугающие и потенциально смертельные роды. И это вряд ли когда-нибудь изменится. Но чем безопаснее вы их сделаете и чем лучше будете относиться к своим парам, — она ткнула пальцем в Саймона, — тем вероятнее, что женщины захотят родить вам сыновей. А согласно нашим исследованиям, тем больше у них будет шансов выжить.
Саймон всё ещё хмурился, но, кажется, задумался и склонил голову набок.
— Тогда почему ты хочешь сына? Джон хорошая пара? Он создает у тебя чувство безопасности?
Это прозвучало как насмешка: ведь Джон отослал её, а потом на них напали мужчины, и они едва не погибли. Но Роза проглотила ком в горле и кивнула.
— Да, — прошептала она. — Он был внимательным, заботливым и добрым. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Чувствовала, что нужна ему, что чего-то стою. Что могу быть спокойна.
Никто не ответил. Роза раздражённо потёрла глаза, которые снова защипало и защекотало. Тоска опять накатила волной, потянув за собой её собственные слова, собственный стыд — всё то ужасное, что она бросила в лицо Джону.
«Я человек! Я не орк. Я не лгу напропалую, не играю с чужими чувствами и не избиваю тех, о ком должна заботиться! Я человек, чёрт возьми, а не чудовище».
И хуже всего, пожалуй, было вот это:
«Нет, придурок. Я не знала. Ты ничего не сказал. Ты мне не рассказал».
Но Роза знала. Знала о беременности, знала, что Джон хочет, чтобы она осталась, хочет сделать её своей парой. Он не произнёс этого вслух, нет, но дал понять совершенно ясно. И вместо того чтобы задать простой вопрос и рассеять сомнения, Роза промолчала. Она тоже не сказала правду. Как и Сальви, она не дала клятвы — ведь тогда её нельзя было нарушить.
Ты просто не любишь признавать такие вещи, — сказал ей Джон в тот день, в своей постели. — Стало быть, не тебе и нести эту правду.
Глаза Розы теперь окончательно протекали, оставляя на щеках всё новые влажные дорожки, и на этот раз она их не вытирала. Просто позволила им течь, позволила себе встретиться лицом к лицу со всеми теми жалкими, мучительными истинами, от которых она пряталась. Истинами не только о Джоне, но и о самой себе.
Она подглядывала. Она лгала. Она предавала. Она взяла секреты того, кто был ей дорог, и обратила их в гневе, чтобы ранить его. Она боялась. Боялась своего прошлого, своего будущего.
И всё же, вместе с тем, она заботилась. Она училась. Она обрела невероятные, немыслимые объёмы знаний. Она нашла новую библиотеку, новых друзей, новые идеи, о которых прежде и не помышляла. Она обрела даже смелость — возможно, — начать встречаться со своими истинами. Она хотела учиться. Она хотела быть покорённой. Она хотела искать свою радость — без стыда, без сожалений.
Знание меняет нас, если мы готовы его принять. Знание меняет всё.