– И то правда, – ухмыльнулся Блохин. – Француз – он тоже человек, из того же мяса сшит, от хорошего удара так же сыплется. Так что дай время – раскидаем, а славой я с тобой поделюсь. Ты мне лучше скажи, балабол, у тебя во фляге вода-то хоть маненько осталась? Или ты её еще до полудня втихую выхлебал, пока жара не прижала?
– Да какая там вода… – Иван с сожалением вздохнул, похлопав по пустой баклахе, что висела у седла слева. – Пусто давно в ней, всё до капли выпил. Потерпи чуток, скоро уж речка будет, там и наберём. В деревнях-то, почитай, все колодцы пустые, столько войск ведь прошло.
– Вправо прими! – послышалось из головы колонны.
– Эскадрон, вправо принять! – скомандовал капитан Копорский.
Проскакала, подняв клубы серой пыли, сотня драгунов. Громыхая и подпрыгивая на ухабах, мимо полковой колонны пронеслись на передках в окружении конной прислуги два орудия.
– Ого, туда ещё пушки перебрасывают, – проводив взглядом зарядные передки, пробормотал Блохин. – Видать, жаркое дело у опушки, поддержка артиллерии нужна. Вашбродь, а чего за драгуны в охранении скакали? Какие-то незнакомые, погоны с воротниками у них белые, вот точно не с нашей дивизии.
– Это от генерала Крейца, – пояснил едущий в переднем ряду Тимофей. – У него в двух полках – в Иркутском и Сибирском – как раз такие, а различать, кто из какого, можно только по цвету приборного металла. У кого-то из них серебро, у кого-то золото. Бог знает с какого эти.
– Ну да, попробуй ты разгляди, какой и у кого цвет, на скаку, – заметил Чанов. – Да нам и не важно. Вашбродь, а это правда, что Кутузов место для большого боя нашёл? Неужто разобьём скоро Бонапартия и обратно погоним? Не пустим врага в Москву?
– То, что обратно прогоним, это точно, – произнёс уверенно поручик. – И в Париже, бог даст до того дожить, непременно будем. Про место сражения тоже всё верно – оно при Бородино будет, и там, братцы, думается мне, будет очень жарко. Но до него нам ещё дойти нужно. Одно хорошо – с каждым днём время всё больше работать на нас начинает. Мы сильней становимся, оборонные флеши ставим, батареи пушек устраиваем, а неприятель с нами на этой дороге бодается и по выжженной, вытоптанной земле дальше идёт. Да и в целом, каждый выигранный день – это ведь лишний собранный и вооружённый батальон рекрутов или ополченцев. А у француза за этот день силы тают, припасы горят. У него уже кони начали падать от бесконечного марша и бескормицы. Так что пускай дальше лезет – глубже завязнет, крепче бить будем.
– Полк, шаго-ом! – донеслось из головы колонны.
– Убавили рысь! – крикнул, обернувшись, Копорский. – Аллюр шагом! Не напирай, к мосту подходим!
– Ох ты – река, река! – полетело над колонной кавалерии. – Река, братцы, авось коней напоить дадут и водицы во фляги набрать!
Зажарившиеся на солнце всадники жадно смотрели на узкую ленту воды, зажатую между поросшими травой берегами.
Гулом и треском встретил драгун бревенчатый настил переправы. Мост уже приговорили к огню: его брёвна наспех облили чёрной горючей смесью, и в знойный воздух поднимался густой дух смеси дёгтя со скипидаром. Кони испуганно прядали ушами, храпели и неохотно ступали по скользкому дереву, выбивая копытами тёмные маслянистые брызги. Мост замер в ожидании факела – ему оставалось жить ровно до тех пор, пока на тот берег не переберётся последний русский солдат.
С высоты сёдел кавалеристы хмуро поглядывали на суету у реки. Прикрывая переправу, у самой воды замерла под ружьём пара пехотных рот. Чуть поодаль, облепив пригорок точно муравьи, солдаты споро насыпали земляной бруствер у свежих шанцев. Тут же устраивали и пушечную позицию: укрывали орудия плетёными корзинами-габионами, щедро забивая их речным камнем и землёй. Меж работающих неутомимо сновал штаб-офицер в запылённом, расстёгнутом у ворота мундире. Он то и дело взмахивал рукой в сторону темневшего вдали леса и хрипло, отрывисто покрикивал, подгоняя людей.
Едва колонна миновала речушку и отдалилась от неё с полверсты, подполковник Штакельберг резко осадил коня и зычно скомандовал:
– Полк, стой! Ждём в сёдлах!
– И чего на самом солнце стоим, вона как сверху жарит, – проворчал недовольно Ярыгин. – У меня Зорька с утра не поенная. Вон пена уже показалась и бока ходят как после карьера. Загоним коней. Хоть бы в лес завели, что ли, ежели к реке не хотят пускать. Ерёмка, вода осталась? Дай пару глотков? Мо́чи нет уж терпеть.
– На донышке, – с сожалением потряс баклажкой Метельков. – Держи, Стёпа, мне хоть глоток только оставь.
– Ладно, – кивнул тот, принимая посудину. Ярыгин расчётливо, скупо сделал три мелких глотка и вернул баклаху: – Благодарствую. Как раз и тебе столько же осталось.