Жарко палило августовское солнце. Откуда-то издали, с той стороны, где проходил главный Смоленский тракт, долетали приглушенные, тяжелые вздохи пушечных выстрелов. Здесь же, среди полей и перелесков, царила обманчивая, сонная тишина. Сухо, надрывно трещали в жухлой траве кузнечики, а над конскими крупами тучами вились докучливые слепни.
– Эх, зараза, вот доставучий! – в сердцах выкрикнул Утехин, с размаху хлопнув себя по щеке. – Спасу от них нет, тварей… Прямо в рот лезут!
– А ты пасть-то захлопни, Утеха, они и не полезут, – негромко сказал сидящий на поваленном стволе Очепов, обмахиваясь сорванной веткой. – На дворе сушь, трава пожухла вон вся, а слепень – он ведь сырость ищет, совсем дурной. Лошадиный пот да твою пасть разинутую за версту чует. Ты губы-то сомкни, того и гляди целым роем туда на водопой набьётся. Будешь потом плеваться.
– И то верно, – Балабанов хмыкнул. – Утеха у нас парень прожорливый, мух наглотается – ужинать не пойдет, кашу артельную сбережёт.
Стоя у своей кобылы, зажав повод локтем, рядом споро перевязывал потертый ремешок на обшитой серым сукном баклаге Чанов.
– Будет вам языками чесать, ребятки, – произнёс он неодобрительно. – Посмеялись и хватит. Торбы из-под овса пустые пока увяжите и приберите, подпруги все проверьте, подтяните на дыру-другую. И за конями присматривайте. Слыхали, что их благородие приказал? Из кустов на открытое место никому не вылезать, сидеть тихо.
Драгуны разом зашевелились, занялись делом, и пустой треп прекратился. Утехин только сопел, потирая щёку. Балабанов отвязал повод коня и поправил перемётные сумы. На взгорке снова устоялась глухая, знойная тишина, нарушаемая лишь негромким поскрипыванием сыромятной кожи, фырканьем коней да перестуком копыт.
– Вашбродь, скачет кто-то! – вдруг крикнул сидящий на старой берёзе наблюдатель. – Вон, вон, в пыли в нашу сторону несётся!
На взгорке мгновенно всё стихло. Драгуны подобрались, перехватив поводья покороче. Тимофей, шагнув к краю кустов, приставил ладонь ко лбу. Из-за дальнего поворота дороги, поднимая клубы пыли, действительно летел конный отряд. По пылевому облаку, поднятому копытами, было понятно, что это не десяток-другой всадников. Нет, тут на хорошей рыси шла по меньшей мере целая сотня сабель.
– По коням! – рявкнул поручик, вскакивая в седло. – Взвод, ружья из бушматов долой! Если французы – по моей команде даём залп и отскакиваем к плотине!
«Кто же это?! – мелькали в голове тревожные мысли. – До реки пара вёрст, неужто французы, не зная дороги – и так рьяно скакать будут? А может, наши?»
– Взвод, це-елься!
Мушка ружья совместилась с целиком на голове приближающегося отряда. Пики. Польские уланы?! Но ведь нет красных флажков и яркого плюмажа на конфедератках. И сами головные уборы, размытые на расстоянии, больше похожи на меховые шапки. Нет блеска латуни и надраенного металла, присущего любой регулярной кавалерии. Может, казаки? Скачут рассыпанной массой, эдаким темно-синим массивом, над которым колышется частокол трехметровых древков. И ведь ни одного яркого пятна не бросается в глаза. К тому же высокая посадка на мелких конях… Кто?!
Дистанция стремительно сокращалась. Пора было стрелять или отходить.
– Вашбродь, казаки! – донёсся зычный крик Блохина. – Точно казаки! Вижу бороды!
– Взвод, отставить стрельбу! – рявкнул Тимофей и, подстегнув жеребца, выскочил из кустов на открытое место. – Эге-ей, станичники! Свои!
Подскакивающий отряд снизил скорость и, рассыпавшись, начал расходиться во все стороны широкой подковой. От него отъехали в сторону Тимофея две фигуры. Кони под ними шли легкой, танцующей рысью, а длинные пики замерли в вертикальном положении, готовые в любой момент опуститься наперевес. Один из всадников, судя по расшитому серебром воротнику чекменя – командир, придержал жеребца, а второй выехал вперёд.
– Вашбродь, неужто не узнаёте?! – крикнул он, останавливаясь в паре десятков шагов. – Я это – Грицак, урядник у Хижняка. Заставу у Немана помните? Как уланов перед ней побили?
– Грицак?! Ну конечно! – воскликнул обрадованно Тимофей. – Из сотни Чеботарёва?!
– Не-е, ныне сотней Лука Антипыч командует, – помотал тот головой. – А есаул у Ивана Иваныча нынче в помощниках. Наши! Наши это! Драгуны! – Обернувшись, он помахал рукой. – Езжайте смело, робяты! Свой офицер!
Из кустов, раздвигая ветки, начали выезжать драгуны. Всадники держали в руках ружья с уже взведенными курками, готовые открыть огонь в любую секунду. Казачий офицер с расшитым серебром воротником чекменя подъехал к Тимофею. На его скуластом, широком лице заиграла сдержанная улыбка. Вместо уставного армейского приветствия он лишь коротко, с достоинством наклонил голову в высокой овчинной шапке.
– Хорунжий Болдырев, – представился казак, оценивающе оглядывая драгунский взвод. – Помощник я у сотника нашего, Хижняка Луки Антипыча. Третья сотня полка Андриянова. Значит, вы и есть тот самый поручик, что уланам у ляшской границы хвосты накрутил? Грицак рассказывал, как вы тогда нашим помогли.
– Поручик Гончаров, – назвался Тимофей. – Здорова бывали, господин хорунжий. Мы здесь со взводом в дозор встали, караулим дорогу, ведем наблюдение. Пока всё тихо было до вас.