— Мне было десять, когда ты заставила меня проглотить кусок кожи. Он принадлежал солдату, который осмелился вступиться за Берну, когда один из твоих сообщников хотел причинить ей боль. Этот человек защитил твою дочь, а ты решила, что он заслуживает смерти. Меня рвало три дня подряд, пока Василий не украл в аптеке капельницу и, понятия не имея, что делает, не спас мне жизнь.
Я наблюдаю, как сокращаются мышцы ее горла, когда она проглатывает кусок плоти, а затем все ее тело начинает биться в судорогах.
От попыток освободиться и из-за огромной кровопотери ее голова бессильно заваливается набок, и я отступаю. Не хочу торопить события.
— Оставьте ее здесь на несколько дней. Только капельница, чтобы не умерла от обезвоживания, и немного еды. Я еще не закончил резать.
Я смотрю на Каса, который слегка кивает, а затем неожиданно для самого себя спрашиваю:
— Откуда ты взял целую армию?
Несколько секунд он смотрит на меня, затем выдыхает.
— У моего биологического дяди. И прежде чем ты спросишь — нет, я не скажу, кто он.
— Кас, этот человек...
— Это не тот, кто ее изнасиловал. Сейчас Берна с ним. Она поехала к нему по собственной воле, но всех подробностей я не знаю. Знаю только, что с ней все хорошо. Я вижу ее каждый день по видеосвязи, когда звоню узнать, как у нее дела.
Я смотрю на него и думаю, что он даже не осознает, сколько эмоций звучит в его голосе.
— Она улыбнулась, — шепчет он, опустив голову.
Мои глаза мгновенно расширяются, и я делаю шаг к нему.
— Во время звонка два дня назад. Она была в саду на закате и улыбнулась. Едва заметно, но, черт возьми, Дэмиен, я впервые в жизни увидел улыбку своей матери. Поэтому она останется там, пока ей не станет лучше.
Мои глаза наполняются слезами, потому что я понимаю, что это значит и для моей сестры, и для него. Но я не знаю, сможет ли Берна когда-нибудь по-настоящему оправиться от пережитого. Кем бы ни был мужчина, с которым она сейчас находится, ради его же почек и печени я надеюсь на Бога, что он заботится о ней, словно о драгоценном сокровище.
— Я вернусь завтра, — говорю я ему, потому что чувствую: еще немного, и просто рухну на пол.
Он слегка кивает, но не собирается покидать ангар.
Добравшись до двери, я оборачиваюсь и вижу, как он смотрит на Маржену. С самого его детства нам твердили, что он никогда не сможет справляться с эмоциями, но я узнаю этот блеск в его глазах. Это удовлетворение, которое испытываешь, когда человек, причинивший тебе боль, наконец расплачивается за содеянное. Удовлетворение от того, что теперь именно ты причиняешь боль.
И для человека, который теоретически вообще ничего не чувствует, это чертовски сильное ощущение.
Глава 52
Рокси
Белый потолок. Первое, что я вижу, открыв глаза. Затем ощущаю жгучую боль в плече. Моя рука обмотана бинтами, а ощущение такое, будто я проспала целую вечность.
— Привет, — раздается мягкий голос, и я поворачиваю голову к Луне.
— Если я умерла, скажи, пожалуйста, что ты хотя бы накрасила мне губы той помадой от Бобби Браун и надела на меня красные туфли на каблуках, — хриплю я.
Она смеется, но ее глаза блестят от непролитых слез.
— Прекрати. Ты не умерла, — говорит она, положив ладонь мне на ногу.
Я пытаюсь сесть, но ровно через две секунды мои мышцы объявляют полномасштабный бунт, и я бессильно падаю обратно на матрас.
— Давай я помогу.
Луна осторожно приподнимает мою подушку, и после нескольких мучительных попыток, стиснув зубы, мне каким-то образом удается устроиться полусидя.
Воспоминания о случившемся обрушиваются на меня лавиной. Склад, лицо Дэмиена, когда он умолял сохранить мне жизнь, ужасная уверенность в том, что мне не удастся вырваться из этой боли. Прежде чем я успеваю что-либо с собой поделать, слезы застилают мне глаза.
— Рокси, ты в безопасности.
Я знаю. Но на какое-то мгновение мне казалось, что я никогда не выберусь с того склада. Что Дэмиену придется смотреть, как я умираю, а я, черт возьми, ничего не смогу с этим поделать.
— Где он? — спрашиваю я, зная, что Луне прекрасно понятно, о ком речь.
— Он ушел сразу после того, как врач заверил его, что с тобой все в порядке и тебе просто нужно как следует отдохнуть, — отвечает она, и я слегка киваю.
Мне хочется, чтобы он был рядом, но я понимаю, что сейчас его мать — первоочередная забота. Вот только я не единственная, кому требовались врач и отдых, и от этой мысли волна злости сжимает мне грудь.
А еще остается вся эта история с Марко и ложью умолчания.
Боже, Марко Агости — мой отец. Я чувствую, как в висках начинает пульсировать мигрень, потому что никак не могу понять, как умудрилась не заметить очевидного.
Ладно, вообще-то я понимаю, почему ничего не замечала. У меня был отец. Мне никогда бы не пришло в голову, что я не его родная дочь, хотя его поведение должно было вызвать у меня подозрения.