Ему не нужно ничего объяснять. Я вижу причину, по которой он так жаждет мести, прямо в его глазах. В них словно огромными буквами написано имя моей сестры.
Потому что именно она стала самой страшной жертвой. Годы издевательств. Годы слез. Годы, за которые она постепенно утратила даже способность кричать. Надеяться.
Помню, как однажды ночью, когда мне было семь, я нашел ее плачущей. Она плакала так тихо, что лишь тело ее дрожало от рыданий. Я подошел и обнял ее. Все, что она прошептала, было:
— Все болит.
А я не знал, что делать. Только крепче обнял ее и держал, страшась, что она вот-вот рассыплется на осколки прямо у меня на глазах.
Я резко задираю рукав Маржены, обнажая предплечье. Она пытается сопротивляться, но вырваться из моей хватки у нее нет ни малейшего шанса.
— На твоем месте я бы не двигался. У меня был долгий день, и рука слишком сильно дрожит, — предупреждаю я, растягивая губы в фальшивой улыбке.
— Когда завтра я не вернусь в Варшаву, все секреты, вся информация окажутся в руках людей, которые позаботятся о том, чтобы твой собственный Совет отправил тебя на виселицу, — заявляет она с торжествующей улыбкой.
Именно благодаря этому она до сих пор оставалась жива. У нее было столько информации, что Совет запретил мне предпринимать против нее какие-либо действия, лишь бы определенные вещи не всплыли наружу. Правда, существовало одно условие: я не должен был нападать первым. Но теперь, когда она сама явилась сюда, никто не станет рассчитывать на то, что ее простят.
— Ян мертв. Твои документы спрятаны в надежном месте, — раздается за моей спиной голос Каса, и я тоже поворачиваюсь к нему.
Какого черта он несет?
— Что, прости? — спрашивает она, но голос у нее слабый.
Ян был ее правой рукой. Человеком, который находил нужные связи и помогал ей выбирать и планировать расправы над каждой жертвой. Кажется, он был еще и ее любовником, но я не утруждал себя выяснением подробностей.
Я наблюдаю, как она осознает, что лишилась своего единственного козыря. Однако мне совершенно не нравится, что я ничего об этом не знал. Касу придется многое объяснить.
Затем я вспоминаю, что она сказала Роксане, и, поднеся лезвие к ее подбородку, заставляю посмотреть мне в глаза.
— Кто такой Кровавый Георгин?
Ее губы растягиваются в кривой улыбке, и я понимаю, что она собирается поступить так же, как поступала всегда: обменять свои секреты на власть. Только на этот раз эта информация — всего лишь приятный бонус, а не ее спасение.
— Отпусти меня, и я расскажу, — произносит она, и теперь наступает моя очередь улыбаться.
— Сначала я перережу тебе ахиллово сухожилие, а потом доберусь до каждой связки в колене. Я буду снимать кожу с твоего лица кусочек за кусочком и прикреплять их к твоему телу. И прослежу, чтобы ты все это время оставалась в сознании. Не испытывай мое терпение, мама.
Несколько секунд она просто изучает мое лицо. Готов поклясться, ответ уже вертится у нее на языке, но в последнее мгновение упрямство берет верх. Она отворачивает голову, сама оставляя на себе царапину моим лезвием.
Что ж, пусть будет так.
И я позволяю годам тренировок сделать свое дело.
Пока ее крики разносятся по ангару, а куски кожи падают на цементный пол, я думаю о Берне, о Роксане, о Касе, о себе. О пустых глазах Сарина. Обо всех ее жертвах, которые не заслужили выпавшей им участи.
Процесс настолько механический — я проделывал это бесчисленное количество раз, — что мне даже не приходится особо следить за тем, насколько глубоко входит лезвие и сколько именно я срезаю.
Казимир подходит с тряпкой в руке и, разжав ей рот, заталкивает ткань глубоко в горло.
— За мою мать, которая уже тридцать лет лишена голоса, — произносит он сквозь стиснутые зубы, и мне приходится сглотнуть ком в горле.
Бывало, Берна месяцами не произносила ни слова, почти ничего не ела и пила ровно столько воды, сколько было необходимо для выживания. И хотя моя сестра, кажется, даже не осознает существования моего племянника, я знаю, что где-то глубоко в ее душе все еще живет любовь к нему. Именно из-за него она так и не накинула петлю себе на шею и не перерезала вены в ванной.
Закончив резать, я собираю все кусочки кожи и медленно прикрепляю их к ее шее и лицу.
— ОТПУСТИ МЕНЯ! — доносится сквозь тряпку приглушенный крик, и я улыбаюсь.
Я подхожу ближе, вытаскиваю ткань из ее рта и наклоняюсь к ней ухом.
— Повтори.
— ОТПУСТИ МЕНЯ! — вопит она, из последних сил пытаясь вырваться.
Мой взгляд падает на поднос, куда я складывал срезанные с нее кусочки кожи, и я замечаю, что там остался ровно один.
Черт, один пропустил.
Я поднимаю его и с трудом подавляю дрожь от прикосновения к его поверхности. Схватив ее за щеки, заставляю открыть рот, а затем заталкиваю кусок плоти ей в горло. Я крепко зажимаю ей рот, и ее глаза расширяются настолько, что, кажется, вот-вот выскочат из орбит.