— С вами все в порядке? Почему вы просто стояли под дождем?
Настроение портится. За время игры я успела забыть о Конраде. Его неумелость уже действовала на нервы, поэтому состязание с Монти стало столь необходимой передышкой. Это имела в виду Араминта, когда жаловалась, что одержимость Дэвида ее раздражает? Потому что меня Конрад определенно раздражал.
— Почему ты так смотрела на дождь? — спрашивает Араминта с искренним беспокойством в глазах.
— Я люблю дождь, — признаюсь я, но из-за ритмичного барабанного стука капель по навесу меня никто не слышит.
Араминта вопросительно приподнимает бровь, глядя на Монти.
— А ты почему так на нее смотрел?
Дыхание перехватывает. Резко поворачиваюсь к Монти, но он подчеркнуто не замечает ни нас, ни вопроса Араминты. Он вообще услышал ее? Неужели это правда? Монти... смотрел на меня, пока я наслаждалась дождем? Вспоминаю его лицо перед началом ливня, охватившее его напряжение. Страшно представить, что он продолжал смотреть так же, даже когда я запрокинула голову к небу.
Но дрожь, пробегающая по телу при этой мысли… Совсем не неприятная.
Конрад подходит ближе и тянется к мокрым концам моих коротких волос. Я привычно отшатываюсь, и, к счастью, он сразу убирает руку. Смущенно прячет ладони в карманы брюк и покачивается с пяток на носки.
— Когда дождь утихнет, не хотите выпить со мной чаю в павильоне с угощениями?
Открываю рот, чтобы отказать, но не понимаю, как лучше это сделать. И стоит ли вообще отказываться. Может, принять приглашение необходимо, чтобы продолжить урок Монти?
Не дождавшись ответа, Конрад продолжает:
— Мы могли бы согреться и обсохнуть...
— Мы уходим, — обрывает его Монти.
На плечи ложится что-то теплое и тяжелое. Его пиджак. Сам Монти уже снял перчатки, закатал рукава рубашки, а шейный платок теперь свободно болтается на шее. Удивительно, что он так долго продержался в полном облачении.
Только затем до меня доходит смысл его слов. В следующую секунду его пальцы переплетаются с моими. Монти одаривает меня озорной улыбкой.
И утягивает прямо под дождь.
От восторженного изумления из легких вышибает воздух. Мы бежим по мокрой траве, и хлюпанье обуви почти не уступает по громкости шуму ливня.
— Что мы делаем? — кричу я, задыхаясь от смеха.
— Бежим.
— Это я вижу.
Еще вижу неодобрительные лица, выглядывающие из безопасных палаток, но на этот раз мне трудно заставить себя переживать. Для меня это рай. Но Монти... обычно он играет иначе — словами и шутками. Не припомню, чтобы видела его хотя бы бегущим.
— Мы могли бы переждать.
— Могли бы. Но ты ведь хотела побегать, правда?
Мокрые кудри распрямились и прилипли к его лицу, когда он оборачивается ко мне с безудержной улыбкой.
— Ты любишь дождь.
Пульс ускоряется, и я не могу отвести от него глаз, пока он продолжает тянуть меня вперед. От нахлынувших чувств хочется плакать. Он знает, что я люблю дождь. Услышал мои слова, хотя никто другой не услышал. Понял, что мне хочется бегать и играть.
Нога скользит по мокрой траве, и я вскрикиваю, но крик тут же растворяется в новом приступе смеха.
— Мы можем упасть.
— Можем, — отвечает он. — Поэтому я тебя и держу. Чтобы утащить за собой.
— Значит, упадем вместе.
— Что-то вроде того.
Мы уже приближаемся к выходу из парка, где выстроился ряд карет. Скоро наш бег закончится, а мне всем сердцем хочется, чтобы он продолжался.
Когда карета останавливается у моего дома, я все еще не могу отдышаться, а пальцы промерзли до костей. Дождь лишь немного ослаб, зато температура заметно упала. Обычная весна Земного двора.
С широкой улыбкой мы выскакиваем из экипажа под мелкий дождь, наперегонки взбегаем по ступеням к входу и снова пытаемся перевести дух.
— Наверное, это было самое веселое, что я делала в этом теле, — говорю, поворачиваясь к Монти на верхней ступени.
Жду какой-нибудь колкости о том, что мне явно стоит чаще заниматься со своим телом чем-нибудь интересным, но ее не следует. Вместо этого Монти слегка дрожащим движением кивает.
— Я рад, — произносит он, едва заметно стуча зубами.
Хмурюсь, замечая, как бледность его лица контрастирует с порозовевшими щеками и носом.
— С тобой все хорошо? Ты бледный, но щеки горят.
Поднимаю руку к его лицу. При моем прикосновении глаза Монти расширяются, но он не отстраняется.
— Да ты весь горячий.
— Я немного чувствителен к дождю.
— Чувствителен к дождю? — переспрашиваю с укоризной. — К дождю? К тому самому, под которым мы только что бегали и промокли насквозь? И с какого черта ты к нему чувствителен?
Внутри поднимается волна паники. Я слышала, что некоторые люди со слабым здоровьем плохо переносят дождь и холод, но Монти всегда казался совершенно крепким.
— Все будет хорошо.