Я сделала, как он просил. Хоть у меня и не было лишнего ремня, в ящике большой комнаты я хранила лоскуты ткани и обрезки материалов для мелкого ремонта. Там я нашла полоску прочной кожи, оставшуюся после починки сапог — это вполне подойдет. Увидев огненно-красное свечение на конце металлического прута, я осторожно взяла его и понесла в спальню. Избегая взгляда Ноктиса, я предложила ему зажать кожу в зубах. Все это было чересчур. Слишком близко, слишком интимно.
Моя рука крепче сжала железо, напоминающее зловещее, жестокое орудие пыток. Прежде чем я успела решить, как действовать дальше, Ноктис выплюнул изо рта кусок кожи.
— У тебя есть что-нибудь обезболивающее? — спросил он, его зубы сжались, когда взгляд метнулся к раскаленному пруту. Ноктис покачал головой, когда я потянулась к камню исцеления. — Магия смертных — полная дрянь.
Насмешка в его голосе впечатляла, учитывая, что ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы выговорить эти слова.
— У тебя в доме найдется выпивка? Желательно что-нибудь покрепче.
— Самогон Брауни, — ответила я, уже направляясь за домашней вишневой настойкой, которую Долорес Андерфордж подарила мне прошлым летом.
Ноктис сделал большой глоток мерзкого пойла, когда я поднесла бутылку к его губам, и между приступами кашля у него вырвалось грубое ругательство. Я позволила ему сделать еще два глотка, после чего убрала бутылку и снова поднесла лоскут кожи к его губам. Если его стошнит прямо на мою кровать, это только все усложнит.
Я не стала спрашивать, готов ли он. Честно говоря, как вообще можно подготовиться к такому? Я действовала быстро, потому что знала: если попытаюсь собраться с духом, если хоть на миг засомневаюсь, то потеряю самообладание и не смогу довести дело до конца.
Шипящий звук раскаленного металла, соприкоснувшегося с раной, заставил меня содрогнуться, а от тошнотворно-сладкого запаха горелой плоти сжался желудок.
А затем Ноктис закричал. В этом звуке было столько боли, что даже сквозь зажатый в зубах кусок кожи, он разорвал воздух и бесконечным эхом отдавался в ушах, заглушая бурю снаружи. Лишь одни раз я слышала, чтобы он так кричал: когда Синклит Десяти объединил свою магию, чтобы наказать его. Тогда наша сила безжалостно разрывала его на части, оставляя за собой один лишь пепел.
Ремни на запястьях еле выдержали, кожа жалобно скрипела, когда он бился в них, тщетно пытаясь спастись от мучительной боли. Позже я сама не понимала, как мне удалось это сделать. Как я смогла заставить себя достаточно долго удерживать раскаленный металл прижатым к его коже, чтобы остановить кровь и обработать края раны.
Иногда, в самые мрачные моменты, мне казалось, что я хочу видеть страдания Ноктиса. Заставить его пережить хоть крупицу той боли, которую он причинил мне. Увидеть, как вершится правосудие. Но, как и в тот страшный день в Храме Порядка, мой праведный гнев ослабел при виде его мучений. Это казалось неким варварством — как будто он сумел всех обхитрить, поменяться ролями с карателями и выставить истинными чудовищами нас. Как будто бы сейчас я стала чудовищем.
Я твердила себе, что останусь равнодушной. Что мне все равно. Обработаю его раны, спасу жизнь, если смогу. И ничего больше. Но как я могла не испытывать душевной боли, видя его в таком состоянии? Как я могла оставаться равнодушной, когда его крики стихли, сменившись хриплыми рыданиями, и он уткнулся лицом в подушку?
Мне никогда не удавалось сохранить холодную голову. Особенно, когда дело касалось его.
Убрав железный прут с чувством, близким к отвращению, я осторожно ослабила ремни на запястьях Ноктиса и вынула у него изо рта прокушенную кожу. Мои прикосновения были нежными, почти ласковыми. Я не смогла устоять перед желанием прижаться лбом к нему и взять его за руку.
— Прошу, Барадаз, — прошептал он мне в висок. — Не уходи.
— Не уйду. — Это обещание ничего мне не стоило, к утру он даже не вспомнит моих слов. Казалось, я все еще умела убедительно лгать. В первую очередь, самой себе.
В конце концов Ноктис провалился в беспокойный сон, его сбивчивое дыхание щекотало мне щеку, а рука крепко сжимала мою. Я с облегчением вздохнула и осторожно высвободилась. Стараясь не замечать умиротворенного выражения на его расслабленном лице и длинных темных ресниц, отбрасывающих тени на скулы, я занялась его раной. Кровотечение остановилось, воспаленные багровые края, кажется, стали выглядеть получше. Сила камня исцеления пульсировала в моих руках, пока я соединяла последние участки открытой раны. Для верности я густо смазала все обеззараживающей мазью и забинтовала. Мой взгляд скользнул по одеялам, на которых он лежал, перепачканным дождевой водой, грязью и кровью. Их нужно будет сменить, но сначала пусть он немного отдохнет.
Буря наконец улеглась, и в окне над кроватью стал виден свет рассвета. Надо бы проверить араков и кур. Немного свежего воздуха поможет мне проветрить голову.