Я переплел над ее головой свои пальцы с ее, наши взгляды встретились — мы оба медленно растворялись в ощущениях. Что-то дикое промелькнуло в ярком серебре глаз Рады.
— Ты можешь, — выдохнула она мне в губы.
— Могу что? — в замешательстве переспросил я.
Безрассудная улыбка скользнула по ее лицу.
— Возьми меня так, как тебе этого хочется. — Она захватила мои губы в глубоком, обжигающем поцелуе и неумолимый жар в ее взгляде разжег мое собственное желание до состояния пылающего инферно. — Прошло пятьдесят лет. Просто отпусти себя, любовь моя.
На мгновение я уставился на нее, балансируя на грани нерешительности. Но бушующую во мне потребность больше нельзя было отрицать. Кто я такой, чтобы отказывать моей королеве в том, чего она так сильно желает?
Я закинул ее ногу себе на бедро и толкнулся в нее так глубоко, что из головы вылетели все мысли, оставив одни только чистые ощущения. С хриплым стоном Рада откинула голову на матрас и закрыла глаза. Мы оба утонули во всепоглощающем наслаждении, что с каждым толчком бушевало в нас все сильнее.
— Клянусь Лиром, Барадаз. — Мои губы сомкнулись на ее манящем соске, лаская и посасывая его, пока она не вскрикнула от остроты ощущений. Я мог бы опьянеть от того, как она извивалась подо мной. — Ты так прекрасна. И вся моя.
К моему восторгу, она не стала оспаривать мое право на нее. Ее глаза вновь распахнулись, когда я сдвинулся к краю кровати. Резко потянув за лодыжки, я придвинул ее ближе и улыбнулся удивленному звуку, сорвавшемуся с ее губ, когда я закинул ее ноги себе на плечи. А затем вновь вонзился в нее, используя новый угол, чтобы увеличить силу и глубину проникновения. В этом положении она почти не могла двигаться, способная лишь принимать то, что я ей давал. И она делала это безупречно: ее руки комкали простыни, тело выгибалось дугой, выставляя напоказ эту восхитительную грудь.
А я мог наблюдать за ней. Смотреть, как румянец с ее щек спускается к ключицам, видеть, как нарастает ее наслаждение, пока она, наконец, не задрожала вокруг меня с тихим криком, выдыхая мое имя. Я не сбавлял темпа, продолжая брать ее, пока она переживала оргазм, бесконечно растягивая его, заставляя ее сжиматься вокруг меня снова и снова. У нее больше не осталось слов, с ее губ срывались лишь прерывистые вздохи и тихие стоны.
И все же этого было мало. Я жаждал всего, что она могла мне дать и даже большего. Я широко развел ее ноги и полностью оторвал ее бедра от матраса. Держать ее на весу было тяжело, мышцы напряглись до предела, но, Звезды, оно того стоило — видеть ее в своей полной власти, безжалостно вколачиваясь членом, заполняя ее именно так, как нужно.
Когда-то она обвинила меня в том, что я отношусь к ее телу, как к храму, священному месту, где я был готов поклоняться бесконечно, чтобы прикоснуться к божественному. Возможно, она была права. Взглядом я пожирал поразительную красоту ее лица, искаженного вспышками блаженства. Этот грех я совершал с готовностью, не испытывая ни малейшего желания получить отпущение.
Я был так близок к разрядке, что уже почти чувствовал ее. Мои толчки стали безудержными, потеряв ритм, в паху резко стянуло. Закинув голову назад, я издал глухой рык из-за охватившего меня пламени, выкрикнув имя Рады. Потом мои бедра с силой ударились в последний раз, и я кончил в нее.
Люди могут умереть от избытка наслаждения? Я рухнул сверху, пока мое сердце болезненно билось в груди. Теперь не было магии, способной отвлечь меня. Поэтому ощущения, бушующие в этой смертной плоти, стали острее, чем когда-либо прежде — ее тело подо мной, горячее как огонь; ее рваное дыхание у моего уха; наша влажная, прижатая друг к другу кожа.
Мне потребовалось время, чтобы набраться сил и скатиться с нее, и она издала недовольный звук, лишившись моего тепла. Я рассмеялся, глядя на то, как очаровательно наморщился носик Рады, пока ее глаза все еще оставались закрытыми.
— Я тебя раздавлю, — заметил я, перетягивая ее на себя.
Она вздохнула, прижавшись головой к моей груди.
— Я не против. Это приятное чувство. — Ее пальцы обвели линии татуировок на моей коже, и в голосе послышалась тоска. — Однажды ты просил меня пообещать, что происходящее между нами не изменится.
Легкий ветерок ворвался в открытое окно, ложась бальзамом на нашу разгоряченную кожу.
— Как думаешь, это изменилось?
После столетий боли и сожалений, после стольких предательств и после стольких раз, когда наши сердца разбивались на части, этот вопрос должен был показаться странным. И все же… то, что было между нами, пылало сильнее, чем когда-либо, пылало неугасимым пламенем. Абсолютно невозможным и совершенно неизбежным. Это было нашей единственной истиной, что уцелела сквозь удушающую тьму и ослепительный свет.
— В том, что действительно важно — не изменилось, — ответил я, приподнимая ее за подбородок, чтобы видеть лицо. — Твое умение лишать меня дыхания осталось непревзойденным.
Она улыбнулась, но скоро на ее черты набежала тень.
— Грядет война.