Я перезваниваю ему, уже переключаясь в профессиональный режим. — Прости, разговаривал с Изабеллой. Что нужно?
— Просто проверяю. Ты звучишь вымотанным.
— Долгая дорога. Я в порядке.
— Зайди завтра. То, что мне нужно, может подождать. — Отвечает Себ.
В его тоне есть что-то, что говорит о том, что это не совсем о работе. — Отдохни, Мэттью.
— Уверен? — Мой тон был вопросительным.
— Уверен. — Он делает паузу, и я буквально слышу, как он подбирает слова. — И, Мэттью? Та вещь, которую мы обсуждали на прошлой неделе. Ситуация... с мисс Мэттьюз.
У меня падает желудок. — Что с ней?
— Ты говорил с ней? Есть прогресс в том, чтобы справиться с этим менее плохо?
Мой тон падает, и мой ответ остр, как скальпель.
— Я сказал, что разберусь, Себ. — Отвечаю я.
— Да. Точно. Мне просто нужно было убедиться, что мы на одной волне.
Наступает неловкая пауза. — Ты один из немногих людей, которым я действительно доверяю, Мэттью. Я не хочу потерять это из-за... сложностей.
— Мы на одной волне, — говорю я наконец, хотя слова на вкус горькие.
— Ценю это. Поспи, а? Ты звучишь как смерть.
Ну, пошел ты... Придурок.
После того как мы отключаемся, я сижу в нарастающей темноте своей квартиры. Я слышу низкое жужжание холодильника, пузырьки электричества, ведущие битву за его питание и поддержание нужной температуры. Я слышу проезжающую сирену, конечно, это Лондон, это практически национальный гимн. И тогда я начинаю задаваться вопросом, когда делать правильные вещи стало ощущаться так, как будто я... сдаюсь.
Глава пятнадцатая
Бет
Письмо моему боссу короткое. Жестоко, удовлетворяюще короткое.
— Я увольняюсь. Вступает в силу немедленно. Не связывайтесь со мной.
Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю усомниться, прежде чем ответственная часть моего мозга может напомнить мне о счетах, рекомендациях и о том, что уход с работы без предупреждения — это самоубийство для карьеры. Но эта часть моего мозга, кажется, отключилась... где-то между субботним вечером и... сейчас. Время стало скользким и ненадежным.
Мой телефон звонит через секунду — офисный номер. Я сбрасываю и блокирую его тоже.
Среда. Или четверг. Дни слились воедино с субботнего вечера, каждый неотличим от предыдущего.
Мои глаза чувствуют себя сухими, воспаленными. Экран ноутбука расплывается передо мной, и я понимаю, что не моргала уже несколько минут. Все кажется сырым, ощущение, будто мою кожу содрали, и мир давит прямо на обнаженные нервные окончания.
Я закрываю ноутбук с большей силой, чем необходимо, и тянусь за бутылкой водки на журнальном столике. Водка... Та же марка, которую я пила в «Oceanic», что должно бы меня беспокоить, но не беспокоит. Ничто больше не беспокоит меня так, как должно.
Сначала я просто пью прямо из горла… Всё равно её пью только я, так что хер с ним! Истинное олицетворение клише, которым я, по-видимому, стала. Однако в конце концов я поддаюсь и нахожу стакан, наливаю порцию, от которой у бармена свело бы лицо, а владелец потер бы руки... ЗА МЕНЯ, наверное.
Первый глоток обжигает. Второй меньше. К третьему я уже не чувствую вкуса, просто ощущаю тепло, разливающееся по груди, притупляющее края всего.
Мой телефон жужжит, вероятно, в сотый раз сегодня. Сафи опять, наверное. Она была неумолима — звонки, сообщения, все более встревоженные голосовые сообщения, которые я удаляю, не слушая. Я не могу говорить с ней. Не могу смотреть на ее яркое счастье и ее обеспокоенные вопросы и ее неизбежное настаивание на том, чтобы я рассказала ей, что случилось.
Потому что как сказать своей лучшей подруге, что я вышла специально, чтобы доказать, что я пережила сотрудника ее парня, а вместо этого меня...
Я делаю еще один глоток, больше, достаточно сильный, чтобы глаза защипало.
Слово лежит в моем сознании, как камень, тяжелый и неподвижный. ИЗНАСИЛОВАНИЕ. Вот что со мной случилось. Меня изнасиловали, одурманили и изнасиловали снова, выбросили, как мусор, который кто-то не удосужился утилизировать должным образом.
Я должна заявить об этом. Я знаю, что должна. Должна пойти в полицию, сделать тест на изнасилование, добиваться справедливости или привлечь виновных к ответственности — или как там называют попытки наказать мужчин, которые делают такие вещи.
Но мысль о том, чтобы сидеть в полицейском участке, описывать, что случилось — ну, что я могу вспомнить из того, что случилось. А это не так много, кроме фрагментов движений, ощущений и боли — мой желудок начинает бунтовать. Мысль о том, что незнакомцы осматривают мое тело, собирают улики с мест, которые все еще чувствуются оскверненными, все еще кажутся неправильными и не связанными с моим телом...
Я не могу... НЕ МОГУ ЭТОГО СДЕЛАТЬ!
Я просто не могу.
Кроме того, что бы я сказала?
— Я пошла в клуб одна. Я пила алкоголь. Я танцевала с мужчиной, которого только что встретила. Я вышла с ним на улицу добровольно.