— Бабушка может быть права. — Я взъерошиваю ее волосы, зарабатывая протест и смех. — Но кто-то должен следить, чтобы мы могли позволить себе твою постоянно растущую коллекцию плюшевых мишек.
— У меня их не так уж много! — Протестует она, ее глаза виновато скользят к переполненной корзине в углу ее комнаты. Там должно быть по крайней мере... тридцать мишек, кроликов и разных существ, втиснутых в пространство.
— Да. И я не слишком много работаю. — Отвечаю я, уголок губ изогнут в улыбке, которую я чувствую, расплывающуюся по лицу.
Она ухмыляется мне, узнавая поддразнивание, затем хватает меня за руку.
— Идем! Бабушка приготовила твой любимый завтрак перед отъездом. Она говорит, что тебе нужна нормальная еда, потому что ты, наверное, живешь на кофе и бутербродах в Лондоне.
Джой права насчет этого. Мои привычки в еде, когда я не здесь, ужасны — я ем, когда вспомню, часто стоя у кухонной стойки, всегда один.
На кухне пахнет домом так, как моя лондонская квартира никогда не пахла и не будет пахнуть. Джой превзошла себя — полный шотландский завтрак на столе, с дополнительным беконом, потому что она знает, что это мое любимое, и крепкий чай, который может снять краску.
— А вот и ты, — говорит Джой, поворачиваясь от плиты с теплотой в глазах, которая иногда все еще застает меня врасплох. — Садись, пока не остыло. Грэм уже позавтракал и ушел проверить лодку, но просил передать тебе счастливого пути.
Я сажусь за маленький кухонный стол — тот же стол, за которым я разделил сотни трапез с этой семьей, где Изабелла делает уроки, пока Джой наблюдает, где Грэм каждое утро с методичной точностью читает газету.
Этот коттедж, эта семья — они то, чем я представлял дом, когда был молод и глуп и думал, что когда-нибудь у меня будет нормальная жизнь. До того, как все пошло к чертям, до того, как Кэтрин была убита из-за моих ошибок, до того, как я стал человеком, который должен прятать собственную дочь, чтобы защитить ее.
— Ты слишком много думаешь, — замечает Джой, ставя передо мной тарелку с едой на двоих. — Я вижу это по твоему лицу. Что бы это ни было, оно никуда не денется после еды.
Она умеет отсекать всю ерунду, что я всегда ценил. Джой не занимается светскими беседами или социальными любезностями, когда нужно сказать что-то важное. Это одна из многих причин, по которой я доверяю ей Изабеллу.
— Просто думаю о дороге обратно, — говорю я, что отчасти правда. Долгая дорога на юг всегда кажется длиннее, чем путь сюда, будто дорога решает держать меня подальше отсюда.
— О дороге или о том, что ждет тебя в Лондоне? — Ее глаза остры, оценивающи. Она всегда умела читать меня лучше, чем мне хотелось бы.
— Наверное, и о том, и о другом.
Джой садится напротив меня с собственной чашкой чая, наблюдая, как Изабелла с сосредоточенностью хирурга намазывает джем на тост. — В этот визит ты казался более встревоженным, чем обычно. Хочешь поговорить об этом?
Автоматическое отклонение поднимается к моим губам — я в порядке, просто рабочий стресс, не о чем беспокоиться. Но что-то в тихой безопасности этой кухни, в том, как Джой смотрит на меня с материнской заботой, которой я не испытывал с тех пор, как умерла моя собственная мама, заставляет меня замолчать.
— Есть кто-то, — признаюсь я тихо, бросив взгляд на Изабеллу, чтобы убедиться, что она поглощена завтраком и не обращает внимания на взрослый разговор. — Кто-то, о ком я забочусь. Но все сложно.
— С тобой всегда сложно, Мэттью. — В голосе Джой нет осуждения, только простое наблюдение. — Она знает об Изабелле?
— Нет. И не узнает.
Джой медленно кивает, сразу понимая то, что я не говорю. — Потому что знание поставило бы ее под угрозу.
— Потому что знание поставило бы всех под угрозу. — Я ковыряю яйца на тарелке, аппетит пропал, несмотря на ее старания. — И я не могу снова так поступить. Я... я не могу.
Невысказанное имя повисает между нами — Кэтрин. Дочь Джой, мать Изабеллы, женщина, за чью смерть я несу полную ответственность. Женщина, которая доверила мне свою безопасность и заплатила за это доверие высшую цену.
— Смерть Кэтрин была не твоей виной, — говорит Джой, и это не первый раз, когда она говорит это. Вероятно, не последний. — Вы оба были молоды, ввязались в то, чего никто из вас до конца не понимал.
— Я должен был знать лучше. Должен был быть осторожнее с тем, кому доверял, что раскрывал. — Вина гниет у меня в груди, знакомая и острая даже спустя столько лет.
— Она умерла, потому что я облажался. — Шепчу я свой ответ, все еще осознавая, что Изабелла рядом.
— Она умерла, потому что злые люди сделали злой выбор. — Голос Джой тверд, не терпит возражений. — Ты десять лет наказываешь себя, Мэттью. Десять лет живешь половинчатой жизнью, потому что боишься сделать еще одну ошибку. Неужели Кэтрин хотела бы этого для тебя?
Моя голова резко поднимается, будто резинка, привязывающая мою голову к столу, перерезана.