Вместо этого я смотрю в потолок.
Я моргаю еще раз... Мир погружается во тьму.
Глава четырнадцатая
Мэттью
Выходные пролетели слишком быстро на мой вкус. Так всегда бывает, когда я здесь, будто время в Шотландии течет с другой скоростью — быстрее, когда я хочу, чтобы оно замедлилось, жестоко отказывая мне в нескольких лишних часах.
Я стою в дверях комнаты Изабеллы и смотрю, как она упаковывает мою дорожную сумку с той сосредоточенной решимостью, от которой у меня сжимается грудь. Она добавила три своих рисунка — аккуратно сложенных, чтобы не помялись — шоколадку, которую она берегла, и то, что выглядит как маленький раскрашенный камень, который она, должно быть, нашла на пляже вчера.
— Тебе не обязательно отдавать мне все свои сокровища, любовь моя, — мягко говорю я ей, хотя знаю, что сохраню каждую вещь, будто они сделаны из золота.
— Они не для того, чтобы ты хранил их вечно, — говорит она деловито, ее темные волосы — так похожие на мамины — падают на лицо, пока она сосредоточена.
— Они для того, чтобы ты их одолжил. Чтобы ты мог вернуться. — Быстро добавляет она. Слова окрашены мягким смешком.
Слова бьют меня, как физический удар. Как будто я мог забыть. Как будто каждая секунда, проведённая мной в Лондоне, не идёт в мучительный противовес тем мгновениям, которые я мог бы провести здесь.
— Я всегда возвращаюсь, Белла. Всегда. — Отвечаю я.
Я захожу в комнату и присаживаюсь на корточки рядом с ней, наблюдая, как она аккуратно кладет маленького плюшевого слона — ее любимца на данный момент — поверх моей одежды.
Наклонив голову к Изабелле, я почти касаюсь бровями линии волос.
— Это Арахис. Ты не можешь отдать мне Арахиса. — Беспокойство капает с моего добавленного ответа.
— Я не отдаю его. Я одалживаю. — Она поднимает на меня свои серьезные карие глаза, которые видят слишком много для десятилетней девочки.
— Но...
— Так тебе не будет одиноко. — Добавляет она. Слова вылетают из ее рта с обеспокоенной улыбкой, пытающейся расплыться по лицу. На ресницах Изабеллы поблёскивают слезинки.
Христос. Как объяснить ей, что мне всегда одиноко, когда я не с ней? Что каждую ночь в Лондоне я засыпаю, думая о ее вечернем ритуале здесь — о сказках, которые читает Грэм, о том, как Джой заботливо укрывает ее одеялом, о ночнике, который проецирует звезды на ее потолок.
— Спасибо, — выдавливаю я, мой голос грубее, чем я намеревался. — Я буду очень хорошо о нем заботиться.
Она кивает, удовлетворенная, затем бросается ко мне с объятиями, которые почти опрокидывают меня. Я обхватываю руками ее маленькое тело и вдыхаю запах ее клубничного шампуня, смешанный с соленым воздухом, который, кажется, прилипает ко всему в этом коттедже.
— Я хочу, чтобы ты остался, — бормочет она мне в плечо.
— Я знаю, любовь моя. Я тоже не хочу уезжать. — Это правда, простая и ясная. Если бы я мог остаться здесь навсегда, наблюдать, как она растет день за днем, а не урывками на выходных, я бы сделал это не раздумывая.
Но это не та реальность, в которой я живу. Реальность такова, что защита Изабеллы означает поддержание тщательной фикции о том, что она не существует — что Мэттью Найт одинокий мужчина без иждивенцев, без уязвимостей, без крошечного человека, который держит все его сердце в своих маленьких руках.
— Когда ты вернешься? — В ее голосе надежда, окрашенная неуверенностью, которая приходит от слишком многих отложенных визитов и долгих отсутствий.
— Как только смогу, милая. На работе сейчас сумасшествие, но я постараюсь через пару недель, хорошо? — Я ненавижу неуверенность в собственном голосе, ненавижу, что не могу пообещать ей что-то конкретное. — Зависит от того, что случится в Лондоне, но я сделаю все возможное.
Ее лицо слегка омрачается, и это убивает меня.
— Ты всегда так говоришь. — Ее голос тих, ответ обернут в одеяло разочарования.
— Я знаю. И я ненавижу это. — Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее как следует. — Но я имею это в виду каждый раз, Белла. Ты самое важное в моем мире. Каждое мое решение — о том, чтобы защитить тебя. Я так тебя люблю.
Она изучает мое лицо с тревожной интенсивностью, которую она развила в последнее время.
— Ты выглядишь уставшим, папа. — Добавляет она.
— Я в порядке, просто был занят на работе. — Это не совсем ложь. Я действительно был занят. Ситуация с Доусоном, усиленные протоколы безопасности, общие требования поддержания мира Себа — все это берет свое.
Но не поэтому я выгляжу уставшим. Истощение, вырезанное на моем лице, пришло от недели почти без сна, от бесконечного переигрывания каждого момента с Бет, от повторных сомнений в каждом решении, принятом с тех пор, как я вышел из ее квартиры.
— Тебе нужно больше отдыхать, — говорит Изабелла с серьезной заботой, которая заставляет ее звучать гораздо старше десяти лет. — Бабушка говорит, что ты слишком много работаешь.