В комнате не было окон, но сквозь стены до меня доносился гул уличных беспорядков. Злые выкрики, враждебные вопли - звуки недовольства, боли и сопротивления. Мне не нужно было видеть, чтобы понять, что там творится. Я насмотрелась вдоволь по дороге сюда, когда охранники "Револьвера" забрали меня из лагеря перемещенных лиц и привезли в это место. Тогда этот вечерний бунт только зарождался, а теперь был в самом разгаре.
Тремя этажами выше, на противоположном конце улицы, я все еще слышала рев двигателей и лязг гусениц по асфальту - полицейские боевые машины, мобильные штурмовые отряды и танки занимали позиции. Стрельба была редкой, но я знала: чем ближе к ночи, тем гуще она станет. Так было всегда.
Неделю назад я оказалась на окраине бунта, захлестнувшего всю городскую площадь. Я рылась в поисках еды и схлопотала полный рот слезоточивого газа. Это было еще до того, как полиция начала палить в толпу из автоматических винтовок. Мне повезло уйти.
Бурбон растекался по жилам, и мысли поплыли. Я невольно вспомнила старушку Равенкрофт. Мне было шестнадцать, когда отец потребовал объяснить, что случилось с моим запястьем и почему оно замотано бинтом. Я соврала - сказала, что порезалась о куст... лучшее, что пришло в голову. Глупо, знаю. Он велел показать, а когда я попыталась выкрутиться, схватил за руку и сорвал повязку. Потом нашел лезвие, порывшись в мусорном ведре у меня в комнате. После этого мы отправились в приемное отделение, а оттуда - на неделю в психиатрическое крыло, где меня пичкали таблетками, от которых хотелось убить себя еще сильнее, а потом - лекарствами, которые оглушали мозг и превращали меня в зомби в те немногие часы, когда я вообще бодрствовала.
Казалось, разум отсоединили от тела, и я живу в хрупкой оболочке, где все медленно и вязко. Какое-то время я существовала в двух плоскостях сразу - и собой, и не собой, знакомой незнакомкой в собственной шкуре. Очередная порция таблеток заставляла сердце колотиться, а мир ускорялся до тошнотворного, головокружительного вихря. В конце концов они подобрали нужную дозу, но не раньше, чем я заработала нарушение сердечного ритма на всю оставшуюся жизнь.
Как и этот гостевой номер на телестанции, моя палата в Равенкрофте тоже была без окон. Только там у меня была соседка, которая большую часть времени бормотала себе под нос и пускала слюни на больничный халат. Я сидела в комнате отдыха среди обколотых ужасов, тупо таращившихся в пустоту. Там хотя бы было окно - с чудесным видом на крышу соседнего крыла.
- Попытка была серьезной", - заявила я на первой же групповой терапии. Я была в бешенстве: мою несостоявшуюся попытку самоубийства списали на "крик о помощи". Мне не нужна была помощь. Мне нужно было не быть такой трусихой. Мне нужно было не испытать долбаного озарения в последнюю минуту - обо всем, что я упущу, если уйду.
- Тогда почему не сделали все как следует? - спросил врач. - Зачем прятать лезвие у всех на виду? Почему не придумали объяснение получше для своих травм?
Ни плана, ни доведения до конца. Крик о помощи. Я сидела и плакала, ненавидя себя за то, что жива и должна торчать здесь и слушать это дерьмо. Самодовольный сукин сын.
Когда я запила и начала собирать штрафы за вождение в нетрезвом виде, инспектор спросила, что, по-моему, должен решить алкоголь. Она тоже не понимала. Никто из них не понимал. Ни один не уловил единственного, простого, долбаного факта: алкоголь ничего не должен был решать - от него этого и не требовалось. Ему нужно было просто помочь мне почувствовать себя человеком. Сделать мир сносным.
Но сносным этот мир уже не мог стать никогда. Все только катилось под откос. После последнего обвала рынка тут вообще все рухнуло - полный нисходящий виток, и у тех, у кого было слишком мало, стало еще меньше. Лагеря перемещенных лиц разбили для тех, чьи дома забрали банки или полиция, которая все агрессивнее практиковала остановки с изъятием - даже при полном отсутствии преступления - чтобы подкормить местные власти и вытребовать дополнительное финансирование.
Я плеснула себе еще два пальца бурбона - стрельба из редкой стала почти непрерывной. Скоро придется искать новую бутылку, и я даже не пыталась надраться. Мне нужна была ясная голова, чтобы нажать на курок.
Бунты стали настолько обычным делом, фоном повседневности, что почти не попадали в новости - разве что трупов оказывалось достаточно много. Упоминание изнасилования вернуло меня к трансляции.
- Из колледжа в Мэдисоне, штат Висконсин, приходят сообщения: молодая женщина утверждает, что ее изнасиловала футбольная команда. У нас есть несколько фотографий с вечеринки, где она была, - и только взгляните", - говорил журналист.
Он был молод, волосы - черная железная мочалка. Фото, увеличенное так, чтобы в фокусе оказалась та самая девушка, занимало правую часть экрана.
- Видите, она держит красный стакан, наверняка с алкоголем, и на ней топ с открытым животом и мини-юбка. Ну и чего она ожидала, отправляясь туда, на такую вечеринку в студенческом братстве?