И я знаю наверняка: совсем скоро ты сделаешь намного лучше мой собственный мир.
МОЯ ГОЛОВА СТОИЛА пять тысяч долларов. Легкие деньги.
Я шла следом за лысым типом по длинному коридору. По обе стороны тянулись закрытые двери и черно-белые студийные портреты ведущих телеканала в строгих рамках. Отводя взгляд от их лощеных, отпечатанных на глянце лиц, я уставилась в спину продюсера. На нем была синяя рубашка с длинным рукавом и черные брюки с идеально отглаженными стрелками. На лбу поблескивали бисеринки пота - хватило тех пары минут, что он провел на улице, встречая меня у входа. В свете потолочных ламп тускло поблескивал пистолет в наплечной кобуре.
Он намеренно держался на пару шагов впереди, и до меня долетал шлейф его одеколона. Пахло приятно. Чего нельзя было сказать обо мне. Слишком много времени на жаре, слишком много слоев тряпья - я напялила на себя почти весь свой убогий гардероб разом, чтобы вещи не украли и чтобы зимой не сдохнуть от холода.
Не то чтобы мне суждено было дожить до зимы.
- Нам сюда, мисс Стоун, - бросил продюсер. Фамилию его я забыла. Стивенс или Стивенсон. Какая к черту разница.
Он придержал дверь и задрал подбородок, задержав дыхание, когда я проходила мимо. Должно быть, через него проходили толпы отчаявшегося отребья, но он так и не научился с этим мириться. Плевать на него. Пусть тешится своим мнимым благополучием. По правде говоря, он и сам балансировал на узком гребне между сытой жизнью и нищетой - в двух неделях от увольнения и полного краха. Рано или поздно это случится, и он точно так же окажется у разбитого корыта, как и все остальные.
- Пальто снять? - спросила я.
Его губы скривились в брезгливой ухмылке, и он чопорно мотнул головой:
- Можете повесить вон туда. - Он указал на вычурную напольную вешалку.
Я сбросила тяжелую рабочую куртку, затем стянула два безразмерных свитера, оставшись в засаленной, пропотевшей майке, когда-то бывшей белой. Мелькнула шальная мысль разуться, просто чтобы позлить его: представила, как хлещу этого самодовольного хлыща по морде вонючим, грязным носком.
Стивенс - если его действительно так звали - стоял у столика рядом с барным стулом, обтянутым толстой кожей. На полированной столешнице лежал открытый деревянный футляр цвета темного ореха. Внутри, на подушке из плюшевого бархата, покоился револьвер. Стивенс театральным жестом указал на оружие.
- Перед вами армейский револьвер системы Ремингтона, модель 1858 года, - произнес он с благоговейным придыханием. - Полный барабан, шесть патронов сорок четвертого калибра.
Я кивнула, разглядывая вороненую сталь и полированную деревянную рукоять. Подошла ближе, намеренно нарушая его личное пространство. Его передернуло, но надо отдать должное - он не отступил. Лишь задышал чаще, приоткрыв рот.
- Красивая штука, - сказала я. - Но зачем шесть пуль? Мне хватит и одной.
Он пожал плечами:
- Ради драматического эффекта. Откинете барабан, покажете зрителям на камеру. Чтобы публика знала: все по-настоящему. - Он облизал губы, глядя на револьвер, словно на былую любовницу. - Хотите подержать ее?
- Ее", отметила я про себя. Не "его". Господи помилуй.
- Давайте.
Он передал мне оружие с такой бережностью, с какой берут новорожденного младенца. Я никогда прежде не держала пистолетов, и тяжесть меня поразила. Всего пара фунтов, но револьвер казался неподъемным. Пальцы сами легли на рукоять, указательный нащупал спусковой крючок. Странно, но тяжесть оружия легла в ладонь удивительно естественно, даже слишком легко. Я повела стволом в сторону - разумеется, не на Стивенса - и оглядела комнату через прорезь прицела.
- Я смогу", - поклялась я себе.
Постояв с минуту, чтобы собраться с духом и вымести из головы сомнения, я вернула револьвер в футляр и глубоко перевела дух.
- Ремингтон" предоставила Ассоциация открытого ношения оружия гражданами Америки - "гордый спонсор" веб-трансляции "Револьвера". В кармане у этой конторы сидело достаточно политиков, чтобы протащить законы об обязательном открытом ношении оружия практически во всех консервативных штатах. Стивенс был уже третьим вооруженным сотрудником телецентра, которого я встретила, и я знала, что за закрытыми дверями и в съемочных павильонах таких еще пруд пруди.
Работа на ультраправом канале считалась профессией повышенного риска - наряду с полицейскими, пожарными, пилотами, военными, учителями, почтальонами, монтажниками кабельных сетей, врачами, строителями, ювелирами, библиотекарями... Список казался бесконечным. Лоббисты ассоциации и прикормленные ими прихвостни по всей стране неустанно твердили: "Право, которым ты пренебрег, потеряно навсегда", а долг каждого "истинного американца" - денно и нощно пользоваться Второй поправкой.