Потому что правда была проста и беспощадна: виновата во всем была я. Только я.
После моей первой неуклюжей попытки привлечь к себе внимание, когда от антидепрессантов мне вроде полегчало и я самонадеянно бросила колеса, жизнь покатилась под откос с бешеной скоростью. Арест за пьяную езду до совершеннолетия плюс положительный тест на травку - копам штата этого с лихвой хватило, чтобы конфисковать родительский дом и все имущество, пусть даже обвинение в "вовлечении несовершеннолетней в преступную деятельность" против них потом развалилось. Их вышвырнули на улицу, и на этой улице их оставила я.
Без тяжелых упреков тогда не обошлось, но отец от меня не отрекся. Ему и не нужно было. Я сама прокрутила в голове тысячи обвинений, отрепетировала все возможные скандалы - и финал у них всегда был один. Я знала, что реальность не отличишь от паршивого кино, крутившегося у меня в мыслях. И я сбежала.
Они с мамой искали меня месяцами. Но я пряталась: врала в ночлежках, врала бродягам, с которыми делила угол. Говорила, мол, отец до меня домогался. Год спустя по бродяжьему радио до меня дошла весть: он оставил для меня записку в одном из приютов.
Мама умерла. Обширный инфаркт.
Это поставило крест на всем. Я была ходячей отравой. Я даже не знала, где они жили и где ее похоронили. Все мои силы уходили на то, чтобы глушить водку и бегать от полиции: я ведь забила на надзирателя, и на меня наверняка выписали ордер. С тех пор моим девизом стало: чем меньше людей вокруг, тем целее будут. Пошли все к черту.
- Я не могу вернуться, пап, - повторила я, уже тверже. Распрямила спину, не выпуская револьвера из рук; указательный палец лег на спусковой крючок.
- Есть другой выход, милая! Еще не поздно. Позволь мне помочь тебе, умоляю. Мы найдем врачей, мы все исправим!
Но в голове его голос звучал иначе, высказывая чистую правду: "Ты убила мать. Ты безнадежна. Сейчас тебя отмыли для эфира, но мы оба знаем, что ты ходячая грязь. Ты не заслуживаешь помощи. Сдохни уже. Кончай с этим.
- Мистер Стоун, а вы знали, что ваша дочь находится в розыске? - встрял ведущий. - На ней целый букет правонарушений: хулиганство в нетрезвом виде, вождение под кайфом, сопротивление при задержании. Ну и, само собой, проституция. Мистер Стоун, ваша дочь - уличная шлюха. Каково вам это слышать?
Отец побагровел, кровь прилила к ушам. Я видела: он задыхается от ярости.
- Что? Да что вы себе позволяете?! Она моя дочь! Каково мне, по-вашему?!
К горлу подкатил огненный ком. Зажав рот рукой, я слетела с табурета и сломя голову рванула в уборную. Сдержать позыв было невозможно. Рвота брызнула сквозь пальцы; задыхаясь от спазмов, я неслась вперед, пока желудок выворачивало наизнанку. Бурбон, горький кофе и желчь обожгли язык. Поскользнувшись в собственной блевотине на гладком кафеле, я со всего маху рухнула на пол. Спина с треском впечаталась в плитку, затылок звонко отскочил от камня. Мышцы скрутило мгновенной судорогой, острая боль прошила позвоночник и отдала в таз. Извиваясь на полу, захлебываясь криком и рвотой, я изрыгала остатки содержимого. Горячая липкая жижа стекала по щеке на шею. Из динамиков под потолком доносились мои же надрывные хрипы - мерзкое, фальшивое эхо.
Я пролежала там слишком долго - в собственной грязи и позоре, одуревшая от удара, смердящая бурбоном и кислым кофе. Сквозь звон в ушах и серебристые вспышки перед глазами до меня доносился ржач Мочалки и его помешанного на пушках напарника. Слов я разобрать не могла, но в издевательской интонации сомнений не было.
Превозмогая воющую боль в спине, я кое-как встала на четвереньки и, цепляясь за раковину, подтянулась на ноги. Разогнуться до конца не получалось. Все тело колотила крупная дрожь. Подбородок покрывала вязкая слизь, воротник блузки потемнел от омерзительных пятен. Я умылась холодной водой из-под крана, стараясь не слышать ни глумливых реплик ведущих "Револьвера", ни полного слез отцовского голоса.
Если мне и требовался еще один повод нажать на спуск, то вот он.
Взгляд скользнул по ленте чата. Очередные ублюдки глумились надо мной вовсю:
- Больная шлюха", - накатал один.
- Оборжаться, - вторил другой. - А теперь сосни дуло.
Среди этого шабаша затерялся одинокий глас рассудка. Кто-то один написал:
- #Револьвер - это мерзость и преступление. Не давайте этим уродам победить! Вырубите эфир!
Не прошло и пары секунд, как сообщение утонуло в общем потоке, а на посмевшего возразить накинулась свора комментаторов с угрозами изнасилования, поджога и расправы.
- Доченька, пожалуйста, - отец уже в открытую рыдал, умоляя меня. Краем глаза я заметила в чате оскорбления в его адрес, и уши запылали. Еще одна общая черта: от стыда и злости кровь приливала к ушам. - Есть другие пути. Мы со всем разберемся. Клянусь тебе, мы все исправим. Начнем сначала. Все можно изменить. Не делай этого!
- Прости, пап. Я ничего толком для вас не сделала. А я ведь хотела помочь.