В отличие от прежнего, на моей пояснице больше не лежала его рука, и его пальцы не касались моих. До самой машины мы шли, держась на расстоянии примерно в фут друг от друга. По крайней мере, он открыл передо мной дверцу. Но вместо того чтобы, как раньше, заставить меня растечься от счастья, этот жест оставил после себя лёгкое разочарование.
Как мы за несколько часов перешли от флирта и веселья к этой непонятной отстранённости? И как мне вернуть всё обратно?
Беккет обошёл машину и сел за руль. Я устроилась на пассажирском сиденье, ощущая сквозь ткань легинсов тёплую кожу. Наверное, подогрев сидений включился, когда он завёл машину. Он положил руку на подголовник и обернулся, чтобы посмотреть в заднее окно, осторожно выезжая с парковочного места. Дюк и Оливия ждали чуть впереди, чтобы он мог ехать за ними.
Пока мы ехали молча, мои пальцы барабанили по бёдрам. Напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом. Беккет не отрывал взгляда от дороги, держа руки на руле в положении «без десяти два».
— Ладно, что-то не так, — сказала я, повернувшись к нему. С моим растущим животом сидеть так было неудобно, но мне было всё равно. — Ты странно себя ведёшь с самого начала игры.
Он бросил на меня взгляд искоса.
— Что? Нет, не веду.
— Ты ни разу не попытался со мной пофлиртовать, — сказала я, крепко скрестив руки на груди.
— Я же обещал, что не буду.
— И когда это тебя останавливало? — спросила я. — Ты просто ничего не можешь с собой поделать.
Беккет пожал плечами.
— Я пытаюсь вести себя прилично.
Прилично? Тот Беккет, которого я знала, плевать хотел на приличия. Он постоянно задевал меня, выводил из себя, пока я наконец не сдавалась и не подпускала его к себе.
Он вздохнул, проведя рукой по затылку.
— Не знаю, Сойер. Просто у меня много всего на уме. И сейчас мне не очень хочется об этом говорить.
Я понимала, что веду себя неразумно. Он имел полное право оставить свои мысли при себе, но я не могла отступить. Тревога не позволяла.
— Вот уж хрен тебе. Ты хотел поговорить о чём угодно, так что теперь не отвертишься. — Мой тон прозвучал резче, чем я собиралась, но паника, стремительно нараставшая внутри, уже не оставляла места вежливости. — Прости, если ты рассчитывал на что-то другое, а не на футбольный матч, но...
— Дело не в этом. Мне понравилось, — искренне сказал он. — Для меня было честью, что ты решила разделить это со мной. Ты ведь не обязана была меня приглашать.
— Ладно, тогда... Что не так?
Он выглядел подавленным и вздохнул.
— Дело даже не в том, что ты сказала или сделала. Дело во мне. В моих собственных мыслях. Просто... — Он покачал головой. — Не знаю. Я понял, что, что бы ни случилось, ты всё равно захочешь остаться в Пайнкресте, и я ничего не могу с этим поделать. Если я хочу быть важной частью жизни нашего сына, мне придётся оставить всё, что мне знакомо, чтобы это стало возможным. А потом до меня дошло, что, возможно, именно поэтому ты и скрыла от меня беременность. Потому что думала, будто я отниму его у тебя, ведь у меня есть такая возможность. — Он резко выдохнул. — Честно? Это здорово выбило меня из колеи.
— О. — Одного этого слова было недостаточно, но я не знала, что ещё сказать. Его чувства были понятны, и он был прав. Знание о том, где и как он живёт, было одной из многих причин, по которым я решила с ним не связываться. С тех пор как он снова появился в моей жизни, я почти не думала о том, что мы будем делать, когда родится малыш.
— Да. О. — Он безрадостно рассмеялся, но в его смехе не было злости. — У меня было не самое счастливое детство. Мой отец ужасный мудак, и он позаботился о том, чтобы я усвоил это с малых лет. Когда я узнал, что у нас будет ребёнок... — Он с трудом сглотнул. — Что у нас будет сын... Не знаю. Мне кажется, это мой шанс исправить ошибки прошлого. Конечно, мне страшно, но в то же время я почему-то безумно рад стать отцом. — Он ненадолго замолчал, а затем продолжил: — Просто я думал, что у меня будет больше времени привести свою жизнь в порядок. У меня были планы, Сойер. Столько планов построить нечто, способное соперничать с империей моего отца. И я собирался заниматься этим, отдыхая на пляже или потягивая бурбон на Верхнем Ист-Сайде, а не пытаясь поймать сигнал сотовой связи в маленьком городке Теннесси.
Я ценила его откровенность больше, чем он мог себе представить. В наше время такое редко встретишь. Но честность порой была обоюдоострым мечом. И эта правда ранила слишком глубоко.
Его работа, его жизнь, его семья, какой бы паршивой она ни была, находились в Нью-Йорке. Я не могла просить или ожидать, что он бросит всё и переедет в крошечную точку на карте, о которой никто никогда не слышал, только потому, что у нас будет общий ребёнок. Но и он не мог просить меня о том же. В каком-то смысле я рисковала не меньше него. Бар, Дюк и Лив, моя бабушка. Все они зависели от меня. Я не могла просто взять и уехать.