Он берёт из футляра кость — бедренную, старую, но не древнюю, цвета слабого чая — и кладёт на камень прямо перед парнем слева от себя.
— Руки на кость. Расскажите, что обнаружите. У вас две минуты.
Парень кладёт руки на кость и закрывает глаза. Губы шевелятся: он начинает какое-то незнакомое мне призывание, хотя, наверное, мне следовало бы его знать. Через некоторое время открывает глаза.
— Мужчина. Средних лет, возможно, около пятидесяти? Умер от болезни… что-то с лёгкими.
— Откуда вы знаете, что это были лёгкие? — спрашивает профессор Вейл твёрдым, испытующим тоном.
Парень мнётся.
— Ре… резонанс был сосредоточен в верхней…
— Вы гадаете, — резко обрывает он. — Что я только что сказал о правде и приукрашивании? — Вздыхает. — Впрочем, пол и возрастной диапазон вы определили верно. Уже начало. — Он поднимает кость и кладёт перед следующим студентом. — Дальше.
Так он обходит стол, переходя от студента к студенту. Одни справляются лучше других. Одна девушка определяет причину смерти и примерный век, он коротко бросает: «Хорошо», — больше ничего, а она выглядит так, словно получила награду. Парень рядом с ней почти ничего не узнаёт; Вейл молча идёт дальше, и по его глазам я вижу, что это ранит сильнее любой критики.
Я слежу за происходящим ястребиным взглядом: наблюдаю, учусь, пытаюсь наверстать то, что могла пропустить за первый курс, — судя по всему, немало. Принятый здесь метод включает произнесённые вслух слова: не полноценное заклинание, скорее фразу, помогающую сосредоточиться, сузить внимание. Затем руки кладут на кость ладонями вниз. Сведения приходят как знание, словно факты, найденные при перелистывании воображаемой книги. Почти клиническая процедура.
Я делаю это совершенно иначе.
Я не пользуюсь словами и ничего не сужаю. Скорее открываюсь — словно что-то разворачивается. Я читаю смерть с детства: в деревьях, упавших в лесу за нашим домом, в холодных птицах, которых приносил старый кот, в медоносных пчёлах, обретающих последний покой в тёплых объятиях цветка. Я прикасаюсь к мёртвым и чувствую, кем они были. Не факты. Ткань прожитой ими жизни.
Тут я понимаю: у меня, возможно, проблема. Знаю, что большинство этих людей — не ведьмы, знаю, что мне нельзя раскрывать, что я ведьма, но мои методы настолько отличаются от их методов, что притвориться будет непросто. Можно, конечно, сделать вид, будто кость ничего мне не говорит, выдать неверную догадку, но тогда все, включая профессора, станут недоумевать, зачем меня вообще зачислили на второй курс.
И почему-то меньше всего мне хочется разочаровать профессора Вейла — и на этот раз моя привычка всем угождать совершенно ни при чём.
Теперь Вейл подходит ко мне. Но не передаёт кость. Вместо этого возвращается к футляру и выбирает другую — лучевую, одну из костей человеческого предплечья, — более старую, чем остальные, с чуть изъеденной временем поверхностью. По всем признакам прочитать её гораздо труднее. Он кладёт её на камень передо мной и отступает — но всего на полшага. Ко мне он стоит ближе, чем к другим. Достаточно близко, чтобы я почувствовала его запах: густой, дымный, как благовония и табак, а под ним — лёгкая резкость чернил.
— Как будете готовы, — говорит он.
Во рту пересыхает. Я чувствую взгляды всего зала. Чувствую его взгляд, и в его внимании есть вес, который давит мне на грудь.
Я кладу руки на кость.
Я готова произнести какое-нибудь заклинание, которое придётся выдумать на месте. Но прежде, чем успеваю это сделать, прежде чем начинаю притворяться, глаза сами закрываются, а я раскрываюсь, словно цветок, потому что кость уже со мной говорит.
Она накатывает волной.
Женщина. Не старая, возможно, ей за тридцать, хотя по костям возраст определить труднее, чем кажется. Она работала руками. Я чувствую, как натружена её кисть, однообразное напряжение в запястье, годы одного и того же движения. В ней холод… но это не болезнь, пока нет. Такой холод приходит, когда живёшь там, где никогда не стихает ветер. Остров. Соль в её костях — так же, как в моих.
И в конце она боялась. Не смерти — того, что оставила что-то незавершённым.
Я открываю глаза.
Профессор Вейл смотрит на меня неотрывно и пристально; на лице всё та же непроницаемая маска, которую он носил весь вечер. И всё же в глубине его золотистых глаз что-то изменилось. В нём появилась сосредоточенность человека, который только что услышал неожиданный звук и пытается понять, откуда он.
— Ну? — спрашивает он довольно грубо.
— Женщина, — говорю я на удивление ровным голосом. — Думаю, за тридцать. Работала руками. Что-то однообразное, тонкая работа, причём эта рука была задействована больше другой? Жила в холодном месте на побережье. Может быть, на острове. Или хотя бы у самого берега.