» Любовные романы » Любовная фантастика » » Читать онлайн
Страница 100 из 106 Настройки

Сатурна входит рядом; мне такие зрелища привычны на каждой Морталии, а ей нет. Смотрю, как она всё вбирает: глаза мечутся по залу, рот приоткрывается перед мрачным величием. Изумруд платья ловит серебристый свет свечей и темнеет, напоминая скорее зимнее море, чем что-либо растительное. Золотая отделка подола движется при ходьбе, и в этом преимущественно серебряно-чёрном зале, с красным светом Кровотечения из окон, она кажется единственным тёплым существом.

Я смотрю на неё в этом платье с тех пор, как она его надела. Сейчас отрывать глаз не намерен, особенно когда есть прикрытие.

Надеваем маски у входа. Традиция Морталии — маленькие причудливые лица чумных докторов с перьями по верхнему краю и короткими изогнутыми клювами: достаточно затейливые ради праздника, достаточно маленькие, чтобы знакомый всё равно тебя узнал. По верхнему краю её маски веером расходятся тёмно-зелёные перья, точно в тон платью: конечно же, она всё подобрала. У меня простая чёрная. Надеваю её и нахожу нам место у закусок, внезапно страшно проголодавшись.

Сатурна нашла Авелин у стола с пуншем и чему-то смеётся, сдвинув маску на лоб, запрокинув голову; такой расслабленной я не видел её уже несколько недель. Беру бокал шампанского у проходящего официанта, стою с ним и смотрю, как зал наполняется гостями.

Келвик появляется поздно, что обычно для человека, чей дар заставляет пространство перестраиваться вокруг без всяких усилий с его стороны. Он проходит сквозь толпу с тем лёгким, неосознанным притяжением, вертя в пальцах серебряное кольцо, и сразу находит Сатурну. Вижу, как он о чём-то спрашивает, как она соглашается; они вместе выходят танцевать, и, должен признать, он хорош. Танцует с той же ленивой уверенностью, с какой делает всё: кажется, будто без усилий, потому что для него так и есть. Я всегда подозревал, что он ведьмак, как Сатурна и Карантис, а в кольце какая-то магия. Как бы там ни было, даю этому тридцать секунд.

Потом ставлю бокал, пересекаю зал и встаю между ними.

— А вот и нет, — говорю ему.

Келвик удивлённо смотрит на меня, но удивление быстро сменяется весельем; он слегка кланяется — одновременно изящно и чуть насмешливо — и молча отступает в толпу.

Сатурна поднимает на меня глаза.

— Это было очень уж в открытую.

— Да, — соглашаюсь я и беру её за руку. — А кто сказал, что я скрываюсь?

Она прижимается ко мне так, как теперь всегда, то есть естественно, словно и должна находиться у меня в объятиях. Свободная рука лежит у меня на плече, моя на её талии; под ладонью гладкий изумрудный атлас. Струнный квартет в углу играет медленный минорный вальс, и мы легко находим ритм. Она хорошо танцует, двигается с удивительной лёгкостью — всякий раз это удивляет, учитывая, какую тяжесть несёт во всём остальном.

А ещё тяжесть грудей, которые лиф отлично поддерживает.

— Ты пялишься, — говорит она.

— Ты сшила это платье, — отвечаю я, притягивая ближе, чем кому-либо из наблюдающих могло бы показаться уместным.

— Я в курсе, что сшила.

— Тогда знаешь, почему я пялюсь.

Она сдерживает улыбку и отворачивается, а я продолжаю смотреть. Между нами гудит связующая нить: я всё ещё не вижу её глазами, но чувствую, и за последние дни она не бывала такой ровной — идёт от неё ко мне, как натянутая, но не напряжённая нитка. Может, мы наконец снова нашли опору, так сказать. Может, она наконец меня простила. А может, это просто в моём духе — слишком много об этом думать.

Хочу сказать ей что-то честное. Но пока не скажу. Не уверен, что имею право и что это принесёт мне хоть какую-то пользу. Но оно здесь, давит изнутри груди; думаю, она тоже чувствует, потому что перестаёт пытаться читать моё лицо и просто позволяет глазеть на себя, пока мы движемся по бальному залу, подхваченные мечтательной музыкой и светом свечей.

Одна мелодия кончается, другая начинается, а мы не расходимся. Теперь понимаю, что это странно: на чужой взгляд преподавателю положено потанцевать со студенткой один танец, и всё.

Но она чуть приподнимает подбородок, чернота в синих глазах расширяется, и я уже готов наклониться, когда кто-то сзади касается её плеча.

За ней профессор Рената в парадном чёрном. Маска строгая, с длинным узким клювом, совсем без украшений. Она улыбается Сатурне той любезной профессиональной улыбкой, какой пользуется на истории. Глаза в тёмных прорезях маски совершенно не соответствуют улыбке.

— Не возражаете, если я одолжу профессора на танец? — спрашивает она Сатурну своим отрывистым голосом. — Давно собиралась поздравить с выздоровлением.

О боже, нет.

Вежливо отказаться невозможно, и мы оба это знаем. Сатурна отступает, кивает, даже делает полуреверанс, берёт свежий бокал шампанского у проходящего служителя и идёт искать Авелин. Слежу за ней, пока толпа не смыкается, потом поворачиваюсь к Ренате и беру её за руку: ничего другого не остаётся.

Она хорошо танцует. Конечно, у неё были десятилетия практики. И всё же на удивление проворна.

При первом повороте накрывает запах: волна чего-то сладкого, цветочного, нанесённого поверх другого — более старого, чуть маслянистого, что цветы пытаются скрыть. Нелепым образом вспоминается бабушкин шкаф и все сложенные там норковые шубы.

— Хорошо выглядите, — говорит она. — Должно быть, грипп был не так серьёзен, как нам рассказывали.