Смотрит с выражением, которого я прежде не видел: что-то за глазами осторожно замирает. Я наблюдаю, как она во всём разбирается, а сердце подступает к горлу.
— Ты помнишь, — ровно говорит она. С каждой секундой глаза холодеют.
— Помню, — признаю я.
— Когда? Когда ты вспомнил, что мы уже занимались сексом?
— Несколько дней назад. Перед Карантисом, когда мы… на площадке, когда ты споткнулась. Всё вернулось разом. — Приподнимаюсь на локте. — Я собирался тебе сказать.
Она долго смотрит на меня. Когда наконец говорит, голос совершенно ровный.
— Когда именно ты собирался сказать?
Хорошего ответа нет. Я знаю, что хорошего ответа нет. И всё-таки пытаюсь.
— Хотел найти подходящий момент. После Карантиса всё было… знаешь, я не хотел ещё больше тебя нагружать.
— И позволил мне думать, что у нас всё впервые, — говорит она. — Сегодня. Позволил спросить, не из-за нити ли это, будто я не знала, на что иду, будто делала осознанный выбор, а ты просто…
Она умолкает. Челюсть сжата.
— Просто позволил.
— Я знаю.
— Чувствую себя дурой, — говорит она, и эта бесцветность хуже крика.
— Ты не дура. Я принял неверное решение, и мне жаль.
— Неверное решение? — Она встаёт с постели, на моих глазах надевает ночную сорочку скованными, злыми движениями. Берёт запасное одеяло со стула, роняет на пол рядом с кроватью. Не бросает. Просто роняет.
— Можешь поспать там, — говорит она.
— Сатурна…
— Сейчас объяснение меня не интересует. — Она возвращается в постель и отворачивается к стене. — Мне нужно немного времени. Пожалуйста, помолчи и ложись спать.
Ничего не остаётся, кроме как послушаться. Беру подушку со стула и устраиваюсь на полу — холодном, твёрдом и именно таком, какого заслуживаю. Здесь внизу темно; переворачиваюсь, вижу пространство под кроватью и знаю, что череп Морены в тенях смотрит на меня пустыми глазами и осуждает. Этого я тоже заслуживаю.
Смотрю в потолок, думаю о её лице в тот миг, когда всё поняла, и совершенно точно знаю: я поступил плохо. И правильно выбрать время — не то же самое, что получить прощение за свой выбор, и на этом полу я проведу какое-то время.
Матрас под ней шевелится, когда она наклоняется и задувает свечу.
Опускается тьма.
Глава двадцать девятая
САТУРНА
Последние четыре ночи Баз спит на полу, я в кровати, и никто из нас не предлагает изменить этот порядок. Что, наверное, всё говорит о том, в каких мы сейчас отношениях.
Не то чтобы я не понимала, почему он не сказал, что вспомнил нашу близость. Понимаю. Воспоминание вернулось разом, потом он несколько дней носил его в себе и молчал; я прекрасно вижу, почему он ждал.
И всё же я по-прежнему в ярости: понимание дурного решения не уменьшает его последствий. Он позволил мне принимать решения, хотя я знала не всё. Вот с чем пока не могу смириться. Я занималась с ним сексом, думая, что он думает, будто у нас это впервые.
Хотя, если уж придираться к точности, я тоже не сказала ему, что это было. Но в той ситуации рассказ мог принести больше вреда, чем пользы.
А пока мы существуем в комнате с напряжённой, неловкой вежливостью супругов, которые не разговаривают друг с другом, но расстаться не могут. Он встаёт раньше меня, возвращается из трапезной с чаем и едой, которую тайком выносит, пока остальной Мортис ещё спит. Он читает. Я шью. Между нами потрескивает связующая нить, равнодушная к нашим чувствам и невзирая ни на что выполняющая свою сверхъестественную работу по поддержанию структуры.
Утром в день бала Морталии я сижу у окна с иголкой и последними остатками золотой отделки для платья, когда он говорит:
— Прошлой ночью кое-что нашёл.
Не отрываю взгляда от шва.
— Что за кое-что?
— Статья. Опубликована три года назад в архивах Мортис. Думаю, тебе стоит прочесть. — Пауза. — Вообще-то думаю, стоит позволить мне прочесть её тебе.
Тогда смотрю на него. Он сидит на полу, спиной к кровати, держит листы и смотрит с тем осторожным, но воодушевлённым выражением, какое бывает у него, когда считает что-то важным и старается не слишком давить.
Откладываю платье.
— Давай пойдём в библиотеку, — говорю я. — Здесь я об этом разговаривать не буду.
Если уж нам предстоит первый за долгое время обстоятельный разговор, хочу, чтобы он состоялся на людях, где мы не будем друг друга искушать.
В этот час в библиотеке тихо, сквозь высокие окна крадётся утренний свет. Выбираем стол в глубине, не слишком близко к другим. Кладу перед собой карандаш и тетрадь, готовая делать записи, а Баз раскладывает между нами статью.
Название сухое и академическое: «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг.
— Ахтерберг?
— Да. Но понятия не имею, кто это; ничего об этом человеке найти не удалось. Возможно, псевдоним.
Он прочищает горло и начинает читать.