Наклоняюсь, прижимаюсь ртом к задней стороне шеи, ощущаю вкус соли на коже и дрожь вдоль всего позвоночника. Потом устраиваюсь у входа. Когда вхожу под таким углом, она тихо, резко ахает: тело разом поддаётся и сжимается вокруг меня, шёлковый жар заставляет застонать ей в плечо. Звук вырывается сам, обнажённый, но она выгибается назад навстречу, отвечает низким гулом удовольствия, давая понять, что так же потеряла голову.
Протягиваю руку вокруг неё, нащупываю пальцами и ласкаю клитор, продолжая двигаться. Она опускает голову, и звуки теперь другие — низкие, звериные; я чувствую их в груди, а мои бёдра начинают дрожать. О контроле над дыханием больше речи нет. Я дышу, как человек за физической работой, что, полагаю, недалеко от истины; прижимаюсь губами к плечу сзади, чувствую горячую кожу.
— Поверни голову к стене, — говорю я хриплым голосом. — Хочу смотреть на тебя.
Она поднимает голову. Свеча освещает блестящую от пота линию челюсти, трепет пульса на горле, приоткрытые губы, откуда вырывается низкий, прерывистый вздох. Смотрю на неё, входя в ритме, который кажется уже не моим, а чем-то, что она вытягивает из меня. Этот жар — не просто жар, а медленное, текучее жжение, теснота, принадлежащая только ей, и я знаю, что буду чувствовать призрак этого ощущения ещё несколько дней.
Ладонь от промежности скользит по округлости зада и крепко сжимает бедро. Сдвиг едва заметен, но всё её тело выгибается, вырывается сдавленный горловой звук, который застревает у меня под рёбрами. Вхожу до конца и замираю. Грудь плотно прижата к её скользкой спине, бедро к бедру, ладонь словно клеймит кожу; в каждой точке соприкосновения гудит такой резкий ток, что почти больно.
— Как ощущения? — спрашиваю ей в плечо грубым, незнакомым голосом.
— Ты заполняешь меня, — выдыхает она ломающимся голосом. — Так глубоко… я чувствую тебя…
— Где… — Один раз веду бёдрами, медленно, точно, и чувствую, как она сжимается вокруг меня. Дыхание у неё сбивается. — Скажи где.
— Везде. — Она опускается лбом к стене. Мышцы вдоль позвоночника напрягаются и расслабляются, когда она подаётся назад, навстречу мне. В груди сжимается что-то горячее, собственническое. — Внутри… ты попадаешь…
— Скажи, сейчас же. — Снова толкаюсь глубоко, и её ладонь плашмя шлёпает по штукатурке.
— Ты попадаешь туда — прямо туда — не останавливайся…
Я бы и не посмел.
Задаю неумолимый ритм, смотрю, как тело поддаётся и отвечает, на изящный изгиб позвоночника, на движение бёдер навстречу моим. Запоминаю всё — запах кожи, звуки наших тел, свет свечи, движущийся по мышцам, — как человек, пытающийся украсть время. Другой рукой нахожу впадину поясницы, нажимаю. Она наклоняется, угол меняется, и она вскрикивает — сорванным, обнажённым звуком, почти всхлипом.
— Боже, да, туда, прямо…
— Ещё раз, — говорю я, вхожу точно туда, куда она хочет, и всё её тело напрягается так, что я ощущаю это в зубах.
— Туда, ты прямо там, не останавливайся, блядь, только не останавливайся
От её ругани я смеюсь, прижимаюсь ртом к шее сзади, чувствую пот, его вкус; она содрогается подо мной, и я ощущаю, как дрожь проходит сквозь её тело в моё.
— И не собирался, ведьма.
Снова протягиваю руку вокруг неё, нахожу пальцами — скользкую, набухшую, горячую; от прикосновения она вскрикивает, и этот звук словно сжимает мне грудь чьей-то рукой. Ласкаю её в такт толчкам. То, как она сжимается вокруг меня, когда попадаю в нужную точку, как бёдра рвутся в мою ладонь, меня доконает, если не буду осторожен.
А я очень стараюсь быть осторожным.
Возможно, напрасное дело.
— Какая ты мокрая, — говорю ей почти неузнаваемым голосом.
— Баз…
Она произносит это как предупреждение. Знаю, что это значит, и чувствую позвоночником ещё до того, как она заканчивает.
Твёрдо, неотступно прижимаю два пальца к клитору; она вскрикивает, сжимается вокруг меня, и по краям зрения на миг белеет. Кончаю, уткнувшись лицом в её волосы, совершенно сбившись с дыхания; из меня вырывается глубокий горловой звук. Её запах пропитывает меня насквозь, а её имя один раз грубо и непроизвольно срывается с моих губ у её загривка.
Какое-то время остаёмся так, оба тяжело дышим, оба неподвижны.
Потом переворачиваю её обратно, притягиваю, и она легко поддаётся: голова находит мою грудь, ладонь ложится поверх сердца, которое всё ещё бьётся значительно быстрее обычного. Смотрю в потолок, свеча догорает, а я обнимаю её и вообще ни о чём не думаю, что впервые за очень долгое время оказывается возможным. Я просто… существую.
Смотрю на трепещущие тени на потолке, пока свеча догорает.
— Кровать гораздо удобнее кладбища, — задумчиво произношу я.
Она долго молчит, потом напрягается и шепчет:
— Что ты сейчас сказал?
— Кровать. — Теперь слышу, слышу, что сказал и что за этим стоит. — Это… на кладбище было холодно. Я лишь хотел…
Ох, блядь.
О нет.
Она садится.