Стоит слишком отдалиться от База, нить тянет, я чувствую, как мерцание угасает, и подстраиваюсь. В другое время мы выдержали бы расстояние, но с теми силами, которые расходую на магию, ясно: сейчас нить короче обычного. Сосредотачиваюсь на том, чтобы держать База рядом, а чары — между нами и ближайшим Пустым. Платье подходит не лучшим образом, но я справляюсь. Вообще-то большинству студентов удаётся выдерживать натиск.
На другом конце, сквозь хаос бального зала и разрывы стен, нахожу Сейбл.
Она вовсю творит ведьмовскую магию; то, что делает, со стороны похоже на защитные чары, академические и выстроенные, каким учат у Хетча. Но я знаю: это совсем другое. Внимательно смотрю, чувствую костями и кровью узнавание, более глубокое, чем зрение. В ту же секунду она поднимает голову, находит меня через весь зал; обмениваемся взглядом, кивком и возвращаемся к делу.
Мы в этом зале не одни. Вот о чём она говорила в коридоре, и сейчас я чувствую облегчение: творить магию в зале, полном тех, кто не видит, что я делаю, и при одном человеке, который видит и решил встать на сторону этой магии.
Карантис.
Он занимает место в центре с точностью человека, всё это время готового к бою. По его сверхъестественным движениям понимаю: он управляет не только студентами, но и тем, что видят остальные. Он нас скрывает. Направляет служителей, выкрикивает указания, держится между преподавателями и теми местами, где работаем мы с Сейбл, перекрывая обзор. Так намеренно и действенно, словно это вторые защитные чары, социальные, выстроенные из власти и верного расчёта времени.
Он всегда знал, что мы ведьмы. Сегодня использует всё, что может, чтобы прикрыть нас.
Баз рядом, и через нить чувствую, как включается его дар — управление костями, теперь сильнее, чем до смерти, словно Святые одарили сувениром из путешествия в Топь. Он тянется в стены Мортис, что-то поднимает оттуда. Я не смотрю, потому что занята попытками не умереть, но чувствую сосредоточенность, управляемую ярость.
Он необыкновенный, проносится мысль, совершенно неуместная здесь и сейчас. Потом Пустой подходит слишком близко, словно подчёркивая это; я с силой толкаю чары наружу, и мысль уходит вместе с ними.
Снова оглядываю зал в поисках друзей. Пустых стало больше, разрывы всё ещё открываются, дышат, и один движется к Нелль. Эмброуз выходит ему навстречу. Просто выходит, не колеблясь, только доброта и храбрость — так он делает всё. Ладонь Пустого бьёт его поперёк груди, он летит спиной в один из длинных столов и увлекает за собой всё: канделябр, цветы, бокалы с грохотом рушатся разом. Нелль тут же падает рядом на колени, и даже отсюда я вижу: дело плохо.
Плохо. В животе всё обрывается.
Авелин воет, пытается пробиться к нему, трость мелькает как можно быстрее, колотит нежить направо и налево, но пройти не удаётся. Нелль, к счастью, уже там, ладони прижаты к груди Эмброуза. Тут приходится перестать смотреть: у меня свой Пустой, и, если сейчас отвлекусь, чары рухнут. Баз не хотел бы, чтобы я повторила его ошибку.
Поэтому держу чары. Держу, пока руки не белеют, дыхание не превращается в сплошной туман, холод не переходит с пальцев на предплечья, а у запястий не проступают чёрные вены — видимая цена столь долгого напряжения.
Он не может умереть сегодня, он не может умереть сегодня.
Знаю, какова цена, если умрёт, и сегодня он умереть не может.
Давлю сильнее.
На краю досягаемости чувствую завесу.
Она всегда там — тонкая мембрана между здешним миром и Мелководьем, между здешним миром и Топью. Но сегодня тонка так, как не должна быть, под нажимом с той стороны; я ощущаю давление, словно кто-то толкает дверь, которую пытаешься удержать закрытой. Что-то огромное, терпеливое, необъятное, большее и древнее самого космоса, давит уже давно, и сегодня стены этого зала помогают ему давить.
Я тянусь.
Не намеренно. У меня даже нет ни книги, ни черепа Морены. Так тянусь, когда достигаю предела того, что могу удержать: дар сам собой тянется дальше, чем я могу безопасно его увести. Завеса поддаётся касанию, как поддалась в аудитории Полуночных занятий, и я прохожу.
Но не до конца.
Ровно настолько, насколько нужно.
Большой зал всё ещё вокруг, вижу хаос нападения, свечи, База рядом: лицо напряжено от усилия, чем бы он ни занимался. Но под этим, словно второе изображение поверх первого, вижу другую сторону.
Топь. Тёмную воду. Перевёрнутое небо, где красное Кровотечение светит из земли вверх, а чернота давит сверху.
И вижу то, что в воде.
Там умершие от чумы. Их тянут, собирают, влекут к чему-то в глубине тёмной воды. Пока смотрю, вижу то, что их тянет. Оно такое огромное, неописуемое, что я не могу вместить его в сознание разом, только частями. Было здесь ещё до того, как Мортис построили на острове. Было здесь до самого острова. Умершие от чумы текут к нему, в него, поглощаются, оно растёт, и я знаю: Пустые в зале надо мной — не нападение.
Они — испытание.