Сейчас все три условия налицо. Теперь мы это знаем. Видим небо. У него есть схемы Кровотечения. Я была в завесе и чувствовала ту вырезанную пустоту на месте отца и сестры.
— Прочти последнюю часть, — прошу я.
Он находит страницу и читает:
— «Сама сущность, согласно сохранившимся фрагментам текстов культа, отличается огромным размером, терпением и формой, плохо поддающейся восприятию в мире на поверхности. В свидетельствах описывается нечто сознающее под неподвижной водой: членистое, давящее снизу вверх. Название, данное ему культом, приблизительно переводится как Тот, кто ждёт внизу. Согласно их космологии, само море было мембраной сущности, второй кожей между нашим миром и тем местом, откуда она происходит, а глубинные вирмы островных преданий были не мифическими существами, а периферийными проявлениями её присутствия на мелководье».
Перестаю дышать.
Баз поднимает взгляд от страницы и, увидев моё лицо, кладёт её на стол.
— Что?
— Я это видела, — говорю я, постукивая по статье. — В Топи. Когда перешла, чтобы вернуть тебя. Подо мной в воде что-то было. Бледное, членистое, огромное. Я подумала, глубинный вирм, хотя всегда считала их мифом, морскими чудовищами, которых моряки выдумали в оправдание неудачных переправ. Но оно было там, настоящее, и смотрело на меня снизу. Глаз я не видела, но знала, что смотрит.
Он сидит совершенно неподвижно, хмуря брови, словно пытается что-то вспомнить.
— Если глубинные вирмы не миф, — медленно говорю я, — если это периферийные проявления чего-то большего… значит, они не только в море. Они везде, где мембрана достаточно тонкая. Они за завесой. Они прямо сейчас в Топи, под каждым, кто переходит. — Смотрю на него. — Что, если море — лишь место, где они выходят на поверхность? Что, если они повсюду вокруг нас, по другую сторону, а вода — только способ протянуться сюда?
Баз смотрит на статью между нами, потом снова на меня; я вижу, как он обдумывает услышанное с тем выражением, какое бывает, когда быстро соединяет одно с другим.
— Тот, кто это написал, — говорю я, — либо раскрыл заговор, либо сам в нём участвует. Это не теоретическая модель, Баз. Условия возрождения описаны как список, в котором остаётся поставить галочки. Будто их уже знали.
Он переворачивает статью и снова смотрит на имя автора.
— Надо рассказать Карантису, — говорит он.
— Мы не знаем, можно ли ему доверять.
— Знаю. — Выдыхает. — Но кому-то рассказать надо, а выбор небольшой.
— Мне нужно идти готовиться, — наконец говорю я.
Он кивает и начинает собирать листы.
В комнате Авелин пахнет пудрой и цветами; закрывая за собой дверь, словно попадаю в другое время года. У небольшого зеркала на столе зажжены четыре свечи. Нелль уже здесь, сидит с прямой, как шомпол, спиной, тёмные волосы подняты и заколоты, Авелин маленькой кисточкой красит ей глаза. Эмброуз тоже здесь, хотя сборы вроде бы девичьи: сидит на полу с Харкеном и ест печенье.
— Опоздала, — говорит Авелин, не оборачиваясь.
— Я была в библиотеке.
— В утро Морталии? — Тут она оборачивается и смотрит на меня. — Сатурна.
— Знаю. — Вешаю плащ на крючок, сажусь на край кровати. — Можно печенье?
Эмброуз молча протягивает мне одно, и живот урчит. Я ем меньше, чем следовало бы. Баз, впрочем, тоже.
Хотя кажется, будто на таких посиделках я не бывала целую вечность, здесь всё так же уютно, как раньше. Эмброуз чем-то смешит Нелль, Харкен ест в дружеском молчании, щедро подливая всем вина, быстрые точные руки Авелин заканчивают с лицом Нелль и переходят к моему. Всё это — маленькая радость быть среди людей, которым ничего не нужно объяснять. Сижу неподвижно под кисточкой Авелин и чувствую, как утренняя тяжесть немного отступает.
А может, это вино.
Потом Нелль встаёт и подходит к лампе проверить шпильку, и я вижу странное.
Она поднимает руки, чтобы поправить шпильку, вполоборота спиной к лампе, а тень на стене позади на полмгновения остаётся неподвижной. Не следует за рукой, не повторяет движения, просто запаздывает, словно принадлежит другому человеку, отставшему на долю секунды. Потом догоняет; Нелль поворачивается, мгновение исчезает, и передо мной просто Нелль, с привычной придирчивой точностью проверяющая отражение.
Смотрю на Авелин. Она что-то растушёвывает у уголка моего глаза и ничего не заметила.
Снова смотрю на Нелль. Ничего. Просто Нелль.
Ладно, это точно вино.
Платье получилось именно таким, как я хотела, — отмечаю с отстранённым удовлетворением человека, который потратил на него слишком много и слишком устал от конечного результата, чтобы толком радоваться. Блестящий плотный изумрудный атлас, золотая отделка по подолу и манжетам, облегающий лиф и более пышная юбка. Пятнадцать лет я шью себе одежду, и это, бесспорно, лучшее из всего, что сделала.