А еще меня придавливает тяжелым осознанием, что Гораев — этот ненормальный псих — откуда-то знает меня достаточно глубоко, и все, что он делает, мне действительно оказывается необходимым. Потому что не взирая на мое подавленное состояние и переживания после произошедшего в клубе, мое тело… оно все еще витает в другой реальности, там, где нам было с ним хорошо.
И от этого резонанса мое измученное сердце сходит с ума. Оно бьется в истерике. Больно-больно, в одну точку, и я не знаю, как унять его, а когда входная дверь хлопает, я вытягиваюсь по струнке и лечь обратно на подушки не получается.
Диван больше не кажется мягким. А кружка в руках остыла, и я ставлю ее дрожащей рукой на тумбочку. В панике мне приходит судорожная мысль притвориться спящей, пока не поздно, но я знаю, что у меня не получится, Полянский раскусит обман, и будет только хуже.
Я слышу протяжный вздох, за ним тяжелые шаги, а в следующую секунду Паша застывает на пороге в гостиной. В его руках моя шуба, которую он сжимает, будто это моя шея, но я не улавливаю в нем агрессии.
Более того, он трезв… и выглядит усталым, но я не могу понять выражение его лица: серьезное или злое?
Я не всегда способна считать его нюансы, я не научилась этому до сих и иногда страдаю, но сейчас не хочу даже пытаться. Мы смотрим минуту глаза в глаза. Я не рискую заговорить первой. Я боюсь, что сделаю только хуже. Но мне стоило бы сказать хоть что-то, потому что промедлением я копаю себе глубокую яму.
Паша проходит и опускается на другой конец дивана, мне хочется интуитивно подогнуть под себя ноги, но я не шевелюсь, оставаясь сидеть с неестественно прямой спиной.
Моя шуба лежит на его коленях, и он водит по ней пальцами.
Я рвано дышу, чувствуя, как ком тошноты поднимается к горлу.
Паша молчит и даже не смотрит на меня. Иногда хмурится задумчиво, но вслух ничего не озвучивает. А меня скручивает от тишины. В ушах гудит так сильно, что я слышу только звук собственного сердцебиения.
— Это было жестоко, Эля, — наконец хриплый голос разрезает тишину. Муж поворачивает ко мне голову и бьет наотмашь затравленным взглядом. Что жестоко? Он знает? Гораев соврал про камеры? Истерика нарывает во мне как чертов гнойник, и я боюсь, что его вот-вот прорвет. — Если ты еще раз заставишь меня искать себя, тебе не понравятся последствия, когда я найду тебя, детка. — Тяжелый голос, но слова звучат до абсурда мягко, а смысл острыми колючками вспарывает кожу.
Мне хочется закрыться от всего этого. Я не понимаю, хочет ли он наорать на меня, ударить или просто вышвырнуть как котенка.
Но Паша больше ничего не говорит. Опираясь руками о диван, я сижу застыв и даже мышцы, которые уже скручивает от боли, не могут заставить меня пошевелиться. Я едва не задыхаюсь от неизвестности.
Ленивым движением руки он достает телефон… мой! Встает и, подойдя, приподнимает мой подбородок холодным гаджетом.
— Я испугался за тебя, малыш. Это было больно.
Бросив телефон мне на колени, он уходит на второй этаж, но даже когда стихают его шаги, я не двигаюсь. Не могу…
И только вибрация сообщения разрушает кокон, которым меня сковало.
Рвано вздохнув, опускаю взгляд на вспыхнувший экран, но, когда вижу незнакомый номер, тело прошибает ледяным ознобом.
Дыхание тяжелеет, дрожь усиливается, но теперь по другой причине. Я гипнотизирую телефон, приходит второе сообщение, третье, четвертое, пятое, шестое… и меня срывает.
Мне хочется заорать, чтобы он прекратил это делать, но вместо этого хватаю мобильный и непослушными пальцами разблокирую экран, а дальше… дальше все как в тумане.
Руки трясутся, а пальцы в ужасе стискивают корпус до онемения. Прямо сейчас я смотрю на фото, на которых видно, что Гораев делал со мной в клубе.
Крик застревает в горле, отчаянный и горячий, он жжет слизистую, но я не позволяю ему вырваться, когда спускаюсь глазами на следующее сообщение:
«Можно вывести девушку из проституции, но шлюху из нее не вывести. Никогда, зайка».
___
Скидка на роман про горячего мажора и ангела:
35
Я практически не спала, просто физически не могла уснуть — во мне все кипело от адреналина. И кипит до сих пор. Гулко. С дрожью, мешающей нормально двигаться и вообще существовать этим утром.
Я даже не представляю, как выйти из дома. Мне страшно! Теперь мне по-настоящему дико страшно! И все сводится к тому, что я обязана рассказать Паше об анониме, потому что ситуация зашла слишком далеко. Я чувствую реальную угрозу. Я чувствую ледяное дыхание прошлого, от которого когда-то сбежала с надеждой, что оно больше никогда не настигнет меня.
Зайка…
Внутренности передергивает и сводит судорогой.
Так меня называл только один человек, но это не может быть он! Нет! Невозможно!
И как бы я ни хотела получить хоть капельку заветного ощущения защищенности, я все равно не смогу ничего рассказать Паше. Не тогда, когда у этого анонимного ублюдка есть компромат на меня и Гораева!
А что, если это все бред?..