— Нет! Что я скажу мужу? — нервно выкрикиваю ему в спину, вцепившись в перила. Гораев останавливается на пару ступеней ниже, поднимается на одну, поравнявшись с моей вздымающейся грудью.
Подхватывает указательным пальцем цепочку, тянет к себе, чтобы прошептать мне в губы.
— А что ты ему скажешь, если он увидит тебя в таком виде?
Рвано дышу носом. Толкаю его в грудь, оскаливаясь:
— В каком?
Его губы кривит самодовольная ухмылка.
— Ты думаешь, по тебе не заметно, что тебя только что хорошенько оттрахали? Думаешь, он не учует запаха чужой спермы на твоих пальцах или не увидит ее следов на черной юбке? Считаешь, он не проверит твои постыдно промокшие трусики?
— Хватит! — бешено рычу, беспомощно стискивая кулаки.
Каким бы абсурдным ни было его решение, оно действительно единственно верное и сулит наименьшие потери.
Я однозначно не в лучшей форме, чтобы после всего смотреть в глаза мужу, одновременно держать маску и врать ему в лицо. Я буду с треском разоблачена в ту же секунду. И я знаю, что мне не понравятся последствия.
Из истеричных мыслей выдергивает резкое движение: Гораев сгребает меня и переставляет на свою ступень, вскрик застревает в горле, когда он снова зажимает меня у стены, грубее сдавливает талию, нависает надо мной, и я вижу, как гневно дергается его левый глаз.
— Или ты считаешь, что я позволю тебе остаться здесь, когда тебя сталкерит какой-то ублюдок?
Мои глаза увеличиваются. Он видел? Или это все он и очередная игра его больного разума?
— В отличие от твоего мужа, я слежу за тобой, Эл-ли, и я не позволю никому трогать мое, — он хрипло растягивает слова, и каждое звучит настолько убедительно, что у меня нет в них никакого сомнения. Как и нет разумного довода послать его на хрен. Ведь теперь мой аноним воплотился в физическом облике и я знаю, что он реален.
Но в груди все равно разгорается жажда огрызнуться.
— Я не твоя, Гораев. Так что не перегибай. Поразвлекался? Все. Свободен, — выпаливаю с дрожью в голосе и отпихиваю его от себя. — Я девочка взрослая, разберусь.
С наглых губ срывается какая-то болезненная усмешка.
— Разберешься. Обязательно.
Я слышу тихое животное рычание и оказываюсь перекинутой через плечо. Секунда — и кровь приливает к лицу и голове, лишая возможности отреагировать вовремя.
С запозданием я упираюсь в его поясницу и пытаюсь подняться, хватая ртом воздух, но волосы полностью перекрыли обзор, а от каждого шага вниз кислород покидает мои легкие с хрипящими звуками.
— Будешь шуметь — тихо вывести не получится. — Он будто предупреждает мой крик, застрявший в горле. — Решай сама, взрослая девочка, хочешь ты лишних проблем или нет.
С этими словами он открывает еще одну дверь, и порыв холодного ветра впивается в обнаженные участки тела. Ахаю. Болезненные мурашки скатываются волной и замирают где-то между скользких бедер. Зажмуриваюсь. Господи…
Рывок — и я снова чувствую землю под ногами. Судорожно убираю с лица волосы, другой рукой держусь за предплечье Гораева, потому что голова стремительно кружится.
Он бережно убирает остатки прилипших прядей от моего лица. Горячее дыхание щекочет мои приоткрытые в судорожных вздохах губы.
— А теперь будь хорошей девочкой и сядь в машину: я не хочу, чтобы ты заболела.
Я бы рассмеялась, если бы все не было так печально.
Он протягивает руку, открывает дверцу своей машины, а я слепо смотрю на его серьезное лицо, которому придает немного легкой мальчишеской дерзости рваная челка, ниспадающая на глаза.
Он в таком же хаосе, как и я.
Я сомневаюсь, что замкнутое пространство наедине с ним — хорошая идея, но ноги делают выбор за меня, и я сама — господи, сама! — сажусь в машину своего студента. Я даже не уверена, что у меня есть возможность отступить. Потому что куда бы я ни сделала шаг — везде обрыв, пропасть и неизвестность…
33
В машине звенящая тишина. Я задыхаюсь ей. И всем, что слишком интенсивно клубится жаром в этой тишине. Кажется, воздух между нами начинает дымиться. Будто того, что произошло, нам недостаточно. Но мне достаточно! С лихвой!
Я вообще не понимаю, почему после всего пережитого я позволила Гораеву сделать это с собой. Умом я была против, но вот тело… оно изголодалось. Тупая физиология! Она не помнит того, что помнит разум. И когда психологи заявляют, что все идет из головы, я начинаю сильно сомневаться, что голова у меня там, где надо…
Горячая ладонь сжимает мое бедро в разрезе юбки, и я вздрагиваю от неожиданности.
Нервно сглатываю. Медленно опускаю взгляд, наблюдаю, как безмятежно длинные пальцы гуляют по капроновому чулку.
С бьющемся в горле сердцем поднимаю голову и смотрю на Гораева, который совершенно расслабленно ведет машину, будто мы оба ничего ужасного не сделали.
Мне хотелось бы обвинить его, но наедине с собой я могу признаться, что, на самом деле, недостаточно сопротивлялась.