Все это было ненастоящим. Ничего из этого не было настоящим.
Я повторяю эти слова про себя снова и снова, пока не убеждаюсь, что могу говорить.
— Я не вернусь в Арбинж. Отец решит, что меня убил либо Тормик, либо Повстанцы.
— Куда ты направишься?
— Возможно, в Волку. Или дальше.
В ее глазах словно звучит вопрос:«А как же я?»
И правда, что же с тобой?
Я мог бы оставить ее здесь, в лесу. Отдать ей припасы и даже лошадь.
А потом оставить на милость Повстанцев, Арбинжа или Тундрейна.
Кто бы ни нашел ее первым.
От ужаса у меня сводит желудок.
— Я не знаю, что с тобой делать. Но я разберусь.
Она насмешливо фыркает.
— Значит, я снова твоя пленница? А как насчет того, чего хочу я?
До чего же нагло с ее стороны думать, будто меня волнует, чего она хочет.
— Почему ты вырубил меня? — продолжает она. — Мы действовали вместе. Мы…
Она резко втягивает воздух, очевидно не в силах сказать: «Мы убили всех этих жителей Тундрейна».
— Я не доверял тебе и боялся, что ты нападешь на меня, пока я ослаблен.
Я указываю на ее запястья, скованные железом.
— И сейчас не доверяю.
— Я исцеляла тебя каждую ночь.
У нее хватает наглости говорить так, будто она оскорблена.
— Я до сих пор не понимаю зачем.
Я заставляю голос заледенеть.
— И мне плевать.
Она стискивает зубы.
— Глупо оставлять меня в оковах. Что, если на нас нападут Повстанцы?
Я внимательно изучаю ее. Упрямый наклон подбородка. Непокорство, пылающее в красивых голубых глазах.
В прошлый раз, когда я оставил ее беззащитной, на нее напали шестеро мужчин. Теперь не выпущу ее из поля зрения, но я все еще не восстановил силы полностью. А если нас найдут мятежники…
Я придвигаюсь к ней по траве. Майя резко втягивает воздух, когда я сжимаю пальцы в ее волосах и запрокидываю ей голову.
Хорошо. Она должна меня бояться.
— Если ты нападешь на меня, — шепчу я, — я тебя убью. Если предашь — убью. А если попытаешься сбежать…
Непослушный взгляд опускается на ее приоткрытые губы, прежде чем мне удается отвести его. От ее взгляда из-под опущенных век у меня что-то выворачивается в груди. Сам не понимая, что делаю, я тянусь к ее щеке, но вовремя спохватываюсь и вместо этого хватаю ее за челюсть.
— Я отпущу тебя.
Она ничего не говорит, пока я снимаю с нее железные браслеты. Я следил, чтобы не затянуть их слишком туго, но на запястьях все равно остались едва заметные следы. Я уже сбился со счета, сколько раз оставлял на ней отметины — веревкой, железом или и тем, и другим. И почему-то с каждым разом ее власть надо мной только крепнет, словно пленником остаюсь я.
Я заставляю себя отвести взгляд.
— Я тебя исцелю. В знак перемирия.
Я тебя исцелю. В обмен на перемирие. Если только ты не нарушишь его через несколько секунд.
Во рту привкус пепла. Чего бы я только не отдал, чтобы вернуться назад и предупредить наивного себя: не влюбляйся. Не верь ничему — ни ее невинному лицу, ни красивым глазам, ни единому слову, слетающему с лживых губ. И плевать на мой дар истины.
— Сначала исцели себя. — Голос у меня хриплый. — Я все это время как-то продержался до сих пор.
Ее лицо искажается от раздражения, но она ничего не отвечает. На ладонях вспыхивает теплое сияние. Майя морщится, когда пальцы касаются затылка.
Чувство вины снова терзает мою совесть, и я отворачиваюсь до тех пор, пока она не заканчивает. Майя судорожно выдыхает и придвигается ближе. Несколько мгновений колеблется, а затем обхватывает мою шею мягкими ладонями. По коже бегут мурашки, когда ее большие пальцы скользят вниз по горлу.
Ее глаза встречаются с моими — широко распахнутые, неуверенные и до невозможности прекрасные. Она стоит так близко, что, Приливы меня подери, я не могу думать, пока она прикасается ко мне. Дрожащий выдох касается моих губ. В ее глазах клубится боль. Когда брови сходятся, мне до безумия хочется разгладить складку между ними.
Зарыться лицом в ее шею и вдыхать ее запах, пока все остальное не исчезнет из памяти.
Запустить пальцы в ее волосы и проверить, такие ли они мягкие, какими я их помню.
Прижать ее к груди и никогда не отпускать.
— Зев… — тихо шепчет она.
Звук ее умоляющего голоса выводит меня из проклятого Приливами транса.
— Быстрее исцели меня, — огрызаюсь я. — А потом перестань меня трогать. И не называй меня Зевом.
Она хмурится, но больше ничего не говорит. Ее сила течет сквозь меня — прохладная и успокаивающая, — и с каждым ударом сердца боль постепенно отступает. Я тяжело сглатываю, когда ее дрожащие пальцы расстегивают мне рубашку. Я должен остановить ее — должен сделать это сам.
Но могу лишь смотреть, не в силах отвести взгляд, пока она расстегивает пуговицу за пуговицей и обнажает изуродованную грудь. Она резко втягивает воздух, увидев, что натворили ее люди. В глазах у нее снова выступают слезы.