А что будет с ней?

Мне нет до нее никакого дела. Совсем нет. Она сама сделала свой выбор. Пусть отец ее обманул, но она выбрала капитана. Не меня. Не моя забота, что у нее нет дома. Нет отца. Скорее всего, нет никого, кто принял бы ее. Не моя забота, что ей не на кого рассчитывать, — особенно после того, как я убил мужчину, которого она любила.

Но, глядя на ее хрупкое тело, я все равно чувствую, как что-то тугое сжимает грудь.



Майя тихо стонет и шевелится в седле. Энергетический фон вокруг нее бешено пульсируют — она проснулась. И поняла, что ее руки связаны.

Майя поворачивается в седле и бросает на меня яростный взгляд.

— О, отлично, — протягиваю я. — Ты очнулась.

— Ты ударил меня, — рычит она. — Сильно.

— Ударил.

В груди снова поднимается чувство вины, но я игнорирую его и ухмыляюсь. У нее свои маски. У меня — свои.

— Хочешь, я поцелуем уберу боль?

Она тяжело сглатывает. В ее глазах на мгновение мелькает что-то, а затем они пустеют.

— В-все мужчины… были мертвы?

Похоже, не только я борюсь с чувством вины.

— Да.

Из нее вырывается надломленный смех, пропитанный отвращением к себе. Я узнаю эту ненависть к себе в ее глазах. Меня раздражает, что она мучается из-за убийства жителей Тундрейна, хотя собиралась устроить бойню в Арбинже.

Прямо у меня под носом. В моей, мать ее, постели.

— Либо ты, либо они, — огрызаюсь я. — Выбора не было.

Лошадь ржет, когда я невольно слишком резко натягиваю поводья.

— И с каких пор тебя беспокоит убийство? Ты планировала убить сотни людей в Арбинже.

Она открывает рот, закрывает его, а потом наконец выдыхает:

— Куда мы едем?

И снова поворачивается в седле. Ее руки дрожат. Она пытается скрестить их, но тут же вспоминает, что запястья связаны.

Я не отвечаю. Чем меньше я ей расскажу, тем лучше.

— Нас преследовали?

— Нет.

Слово вырывается сквозь стиснутые зубы. Я не напоминаю ей, что преследовать нас было просто некому.

— Где мы?

Я не удостаиваю ее ответом. Когда она шевелится и толкает меня локтем в сломанные ребра, я понимаю: это не случайно.

— На территории Повстанцев. — Я сжимаю челюсти.

— Я голодна.

— Придется подождать, пока мы не остановимся.

— Скажи, куда мы едем.

Я стискиваю зубы. Я не хочу с ней разговаривать. Не хочу вспоминать, когда мы в последний раз вдвоем ехали через лес.

— Приливы отняли у тебя язык или ты дал обет молчания? — огрызается она.

Я крепче сжимаю руку у нее на талии, сильнее притягивая ее спиной к своей груди. У нее перехватывает дыхание, а энергетический след пульсирует, словно пытаясь нащупать меня.

Он уже пульсировал так, когда она была в моих объятиях.

Я сдерживаю усмешку. Возможно, она умеет управлять и этим.



Мы едем в напряженном молчании два часа, прежде чем натыкаемся на подходящую поляну — достаточно далеко от кладбища, в которое превратился лагерь Тундрейна. Я спешиваюсь, а затем, несмотря на протестующие ребра, стаскиваю с кобылы возмущенную Майю. Перед глазами все плывет, и мне с трудом удается сохранить ровную походку, пока я забираю украденную сумку и сажусь на траву, скрестив ноги. Достаю несколько полосок вяленого мяса и буханку черствого хлеба.

Майя поднимает связанные запястья.

В прошлый раз, когда я заковал ее, Сулон едва не…

Я ничего не говорю, перерезая веревку кинжалом.

Железные браслеты не снимаю.

Молча протягиваю ей вяленое мясо, игнорируя покалывание в пальцах там, где моя кожа касается ее кожи. Мы едим в неловком молчании. Мясо жесткое и безвкусное — я даже не уверен, какое животное сейчас ем. Но свою задачу оно выполняет: сила гудит внутри, а запас быстро восполняется с каждым куском.

Мой взгляд чаще, чем хотелось бы, задерживается на Майе. Ее расфокусированные глаза неподвижно смотрят на клочок травы, пока она медленно жует. В них блестят слезы, но она моргает, прогоняя их, — лишь затем, чтобы несколько мгновений спустя они появились снова.

Меня захлестывает яростное желание утешить ее, а следом накрывает еще более яростная волна ненависти к себе.

Я бесполезный. Чертов. Идиот. Все еще очарован хитрым магом воды, хотя она снова и снова показывала мне свое истинное лицо.

И все же ничто из того, что я говорю себе, не заглушает боль в сердце. Не тогда, когда безнадежность и сожаление искажают ее бледное лицо. Она тяжело сглатывает и бросает на меня взгляд голубых глаз. Я отвожу взгляд, заставляя лицо принять скучающее выражение.

Несмотря ни на что, я говорю:

— Если продолжишь винить себя, никогда не сможешь двигаться дальше.

Я не смотрю на нее.

— Ты помогла мне убить их, чтобы спасти себя. Прими это.

— Что теперь? — шепчет она, и голос у нее густ от слез.

Приливы, боль в сердце сильнее, чем боль от пережитых пыток.