— Это придает смысл моему существованию. Я целительница, Зев. Я исцеляю. Без этого я теряю неотъемлемую часть себя. — Не дав мне вставить и слова, она продолжает, наконец поворачиваясь ко мне лицом. — Я устала оставаться в одиночестве, запертой в наших покоях. Мне нужно нечто большее, чем планирование праздника. Ты говорил, что хочешь видеть жену равной себе. Я точно не чувствую себя равной, Зев. Я знаю, ты беспокоишься о моей безопасности, но как насчет моего рассудка? — ее голос дрожит, словно лед, трескающийся под ногами.

Черт.

Я ужасный муж. Худший из мужей.

Жалкое подобие мужчины.

Пытаясь защитить ее, я гасил ее свет.

Ее пациент нервно покашливает; его настороженный взгляд мечется между нами — словно он боится сгореть под моим суровым взором. Майя жестом велит ему встать, и он плавно поднимается, опираясь на ногу. Мужчина выглядит таким же потрясенным, каким был я, когда впервые увидел, как она исцеляет. Он смотрит на мою жену с изумлением, но улыбка быстро исчезает с его лица, стоит ему заметить мой гневный взгляд. Пробормотав слова благодарности, он поспешно удаляется.

Я обвожу взглядом комнату, хмуро глядя на Созона и Грамана — его помощника; они явно подслушивали. Внезапно они спохватываются и делают вид, что заняты делом.

Когда я снова поворачиваюсь к Майе, ярость все еще клокочет во мне, но она уже утихла, сменившись сожалением. Я тянусь к ней, и она вздрагивает. Моя рука замирает; у меня перехватывает дыхание, стоит увидеть вспышку страха в ее глазах.

Я тяжело вздыхаю. Снова тянусь к ней — на этот раз медленнее — и осторожно касаюсь ладонью ее щеки. Она слегка подается навстречу моему прикосновению.

— Ты ничего не ела. — Мой голос звучит хрипло; я поворачиваю ее лицо к свету, разглядывая тени под глазами и следы усталости на лбу. — Тебе не стоило так изматывать себя.

Она пожимает плечами, избегая смотреть мне в глаза.

— Мой муж забыл принести мне обед.

Черт. Точно.

— Послушай… мы поговорим об этом позже. — Больше всего мне хочется увести ее отсюда и все исправить, но, если я не вернусь, отец пошлет кого-нибудь на мои поиски. Неохотно я опускаю руку и направляюсь к медикам, которые все еще топчутся неподалеку.

— Созон, — резко бросаю я. Оба мужчины вздрагивают и тут же вытягиваются по стойке смирно. — Следи за тем, чтобы моя жена ела после каждого второго больного. Если не справишься, я прикажу привязать тебя к позорному столбу. Десять плетей за каждый пропущенный прием пищи. — Глаза Созона расширяются; он бросает быстрый взгляд на Майю и кивает.

— Граман. — Молодой медик выпячивает грудь. — Убедись, что у моей жены есть все необходимое.

Уходя, я не позволяю себе оглянуться на Майю — боюсь увидеть то, что может отразиться в ее глазах.



— Ну? — спрашивает отец, едва я возвращаюсь. Фарамир лишь ухмыляется, развалившись на стуле; его светлые волосы спадают на плечи.

Я не отвечаю сразу, не спеша занимая свое место. Отец смотрит на меня с ожиданием.

— Ты разобрался с этим?

Нет смысла оттягивать неизбежное.

— Отныне Майя будет заниматься целительством в лазарете.

На мгновение воцаряется недоверчивая тишина, а затем оба мужчины говорят одновременно.

— Ты что, совсем спятил, Небеса тебя подери…

— Ох, братец, да ты у нее под каблуком…

Отец яростно запускает пальцы в волосы; он открывает и закрывает рот, словно не в силах подобрать слова, чтобы как следует меня отчитать.

— Зевейр, — наконец цедит он, и глаза его мечут молнии. — Я был к тебе снисходителен. Я позволил тебе жениться на ней, принял ее — по-настоящему принял — как невестку. Своим увлечением ты разрушил все мои тщательно выстроенные планы. — На его скуле дергается мышца. — Но этого я допустить не могу. Что скажут дворяне? Принцесса работает простой целительницей? Марает руки о чернь?

— Она вовсе не простая, — отрезаю я. В небе гремит гром. — Подумай о выгоде. Исцеление ран и недугов. Никаких больше болезней и мора. Меньше смертей. Дворяне не могут быть настолько слепы, чтобы не оценить целителя по достоинству. Майя добра и бескорыстна в своем стремлении помогать людям. Впрочем, я и не жду, что вы это поймете. Ей позволят лечить…

— А иначе? — Фарамир выглядит донельзя довольным; он складывает пальцы под подбородком. — Чувствую, тут кроется какое-то «а иначе».

— Да, Зевейр, — хмурясь, добавляет отец. — «Ей позволят лечить» — а иначе что?

Я стискиваю зубы. Нужно действовать очень осторожно.

— А иначе с Восстанием вам придется разбираться самим.



Дверь в наши покои распахивается с громким стуком — звук вышел резче, чем я хотел, но раздражение все еще сквозит в каждом моем вздохе.

Майя вздрагивает и с хлопком захлопывает книгу.

У меня перехватывает дыхание. Темные локоны обрамляют ее плечи, пухлые губы обиженно поджаты. В ее глазах читается настороженность, от которой у меня все внутри сжимается.

Мне нужно вести себя иначе. Я стану лучше.

Мой взгляд падает на ее колени, где она держит «Фаэразара Великого». Она все еще читает эту книгу, несмотря на то, что сердится на меня. Острая боль пронзает сердце.

Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга, а затем я пересекаю комнату. Знакомый аромат Майи смягчает тяжесть в груди, окутывая меня, словно объятие.

— Ты все еще злишься? — спрашивает она, глядя на меня снизу вверх.