Звук ломающейся кости звучит не так громко, как я надеялся.

Его крики отражаются от сырых стен. Резкое, тяжелое дыхание; костяшки пальцев побелели, вцепившись в края шаткого стула, пока он извивается, пытаясь вырваться из путов, стягивающих грудь.

— Кто тебя послал? — снова спрашиваю я, и голос мой звучит как смертельный шепот.

Тишина.

Мои пальцы сжимают его разбитую челюсть, задирая голову вверх. В дрожащем свете факела поблескивают его безжизненные светлые волосы. Один глаз заплыл и закрылся, другой приоткрыт лишь наполовину. Похоже, я ударил недостаточно сильно.

— Веймар, так ведь? — Пальцы впиваются в кровоточащую рану на его щеке. — Скажи, кто тебя послал.

Угроза, прозвучавшая вкрадчиво, словно шелк, убеждает его.

Или, может быть, дело в сломанных ребрах. Или лодыжке. Или в кинжале, который я оставил торчать в его бедре.

— Никто, — хрипит он окровавленными губами.

Правда.

— Кто помог тебе спланировать нападение?

Тишина. А затем — болезненный стон, когда мой кулак врезается в его незащищенный живот.

— Не люблю повторяться, Веймар. Скажи, кто помог тебе спланировать нападение. — Жгучая ярость сжимает грудь, готовая вырваться наружу. Он пытался убить мою Майю.

— Н-никто.

Острые покалывания пробегают по затылку.

Ярость сжимается туже. Удар сапога по сиденью стула опрокидывает его назад.

Надо отдать ему должное: Веймар сдерживает крик боли, когда его голова ударяется о каменный пол.

Поэтому я с силой бью ногой по ребрам — тем самым, что, как я знаю, уже сломаны.

Он вскрикивает, и мрачное удовлетворение проскальзывает в душе при виде свежих слез, сочащихся из его опухших глаз.

— Мой… мой друг. Он любил моего брата.

Правда.

— Кто-нибудь еще собирается причинить вред моей жене?

— Нет! — Правда. Каблук моего сапога давит ему на шею. — Нет, клянусь Небесами!

Я чуть сильнее надавливаю сапогом.

— Где сейчас твой друг?

Веймар начинает рыдать по-настоящему.

— Прошу… Прошу, это была моя идея. Пощади его.

Я всем весом наваливаюсь на каблук — семь секунд, пока его лицо не наливается кровью. Резкие, судорожные вздохи, когда я ослабляю давление.

— У меня сегодня брачная ночь, Веймар, — мурлычу я, — и я провожу ее с тобой. Мое терпение на исходе.

— Он у себя дома, в восточной части города. Райвин. Прошу, у него дочь.

Правда.

Я чувствую, как позади меня приближаются энергетические следы отца и Фарамира. Нужно поторопиться.

— Последний вопрос, Веймар. Ты правша или левша?

Ублюдку удается приоткрыть глаза и посмотреть на меня; его подбородок дрожит от страха.

— Л-левша.

По затылку пробегает холодок.

Он всхлипывает, когда я вырываю его правую руку из пут, привязывающих его к стулу. Наступив сапогом на предплечье, я распластываю его ладонь на полу. Ту самую руку, что целилась кинжалом в мою жену.

Руку, которая могла бы достичь цели, если бы не чистое везение.

Стиснув зубы, я снова и снова обрушиваю каблук сапога на его пальцы. Его вопли остаются без ответа, пока я втаптываю его изувеченную кисть в пол.

Ярость, сжимающая мне горло, отчасти направлена ​​на меня самого: вопреки данному обещанию, я не уберег ее. Я должен был предвидеть это, особенно после встречи с Джейзаром. Было глупо оставлять ее одну, пусть даже ненадолго.

Убедившись, что Веймар больше никогда не сможет пользоваться этой рукой — даже чтобы утереть слезы, — я оставляю его скулить на полу темницы. Фарамир и отец ждут у входа в камеру с одинаковым выражением презрения на лицах.

— Не припомню, чтобы ты был таким… жестоким, братец, — тянет Фарамир, заглядывая в камеру через небольшое зарешеченное окошко в тяжелой двери.

Я игнорирую его насмешку.

— Его никто не посылал, — говорю я отцу. — Он действовал с сообщником. Я отправлю отряд, чтобы его схватить. Пожалуй, тот, что состоит из одних женщин. Им придется найти новый дом для его дочери.

Я прохожу мимо них к лестнице. Если потороплюсь, то…

— Нам нужно поговорить о девушке. — В голосе отца — ледяной холод, не уступающий той холодной местности, которую я пересек.

Я останавливаюсь, опираясь рукой о дверной косяк.

— Ты имеешь в виду мою жену?

Раздается тяжелый вздох, а затем неохотное:

— Да.

— И что с ней? — Я даже не поворачиваюсь к нему.

— Она исцелила простолюдина на глазах у всего двора. Это был позор. Советники говорят, что поползли злобные слухи. Они твердят…

— Не припомню, чтобы тебя когда-либо волновали пустые слухи. — Я разворачиваюсь на каблуках и, скрестив руки на груди, прислоняюсь к дверному косяку.

Если он думает, что мне есть хоть какое-то дело до этих сплетен, значит, он еще больший дурак, чем я полагал.

Отец так крепко сжимает губы, что они почти исчезают в его бороде.