Мне слишком уж нравится возвращаться домой к Виа. Она понемногу оккупировала мою квартиру своими вещами: свитер на спинке стула, духи на полке в ванной, свечи. Господи, сколько же здесь теперь свечей.

Раньше я этого не понимал, но моему маленькому жилищу не хватало именно таких мелочей — тех, что превращают его в настоящий дом.

Сбиваю снег и соль с ботинок о коврик, который постелила Виа, и открываю дверь. Стоит мне её распахнуть, как в нос ударяет аппетитный запах томатного соуса.

— М-м-м, спагетти, — довольно протягиваю я.

Виа меня пока не слышит — музыка из проигрывателя гремит на всю громкость. Сбрасываю ботинки, снимаю куртку и вешаю её на вешалку.

На кухне она покачивает бёдрами в такт музыке, помешивая соус.

Она по-прежнему не замечает меня, пока я не подхожу сзади и не обхватываю её за бёдра. Она вздрагивает, и ложка выскальзывает у неё из рук.

— Не пугай меня так. — Она разворачивается в моих объятиях и слегка шлёпает меня по груди.

Я довольно мурлычу и спускаю ладони к изгибу её задницы.

— Не моя вина, что ты так увлеклась песней. — Крепко поцеловав Виа, я отступаю, чтобы не мешать ей готовить. — Есть сегодня новости о магазине?

Со стоном она поворачивается к плите и поднимает ложку.

— Они выдирают весь гипсокартон. А ведь только недавно его установили. — Виа обречённо вздыхает. — Девчонки созвали экстренное собрание книжного клуба, так что после ужина я пойду туда.

— Экстренное собрание книжного клуба? — повторяю я, опираясь на столешницу. — Звучит серьёзно.

Она приоткрывает дверцу духовки и проверяет чесночный хлеб.

— Ты смеёшься, но повод может быть любым: от изменяющего мужа до почтальона, который опять отнёс письма Гленды соседке напротив.

— Значит, — тяну я, — книгу вы обсуждать не будете?

Она смеётся.

— Нет, никогда. Мы их читаем. По крайней мере, я читаю, а остальные обычно просто… — Щёки у неё розовеют, и она понижает голос, словно выдаёт тайну: — …сплетничают.

Я усмехаюсь и достаю две миски — спагетти почти готовы.

— Ничего плохого в этом нет. Парни делают вид, что не сплетничают, но мы в этом плане куда хуже девчонок.

— Я говорила им, что занята в магазине, но они настояли. — Она снова проверяет хлеб, надевает кухонную рукавицу и вынимает его.

За едой мы рассказываем друг другу, как прошёл день. Казалось бы, мелочь, но мне это нравится.

— Посуду оставляю на тебя, — говорит она, вставая и направляясь к пальто. — Я и так уже опаздываю и боюсь представить, что со мной сделает Гленда. — Она наклоняется и коротко целует меня. — Вернусь позже.

Но не успевает она дойти до двери, как раздаётся стук.

— Кого-то ждёшь?

Я качаю головой и встаю.

Она выглядывает в окно, затем поворачивается ко мне и беззвучно произносит: «Это твой отец».

Папа здесь?

Учитывая, как он меня игнорировал, я думал, мне повезёт, если я услышу от него хоть что-то в течение недели.

Виа открывает дверь.

— О. — По ту сторону двери папа держит поднятую руку, словно собирается снова постучать. Он опускает её и прочищает горло. — Вы куда-то собираетесь?

— Я — да, — улыбается она. — А Рид остаётся дома.

Папа кивает и отступает в сторону, пропуская её. Он так и стоит на месте, даже когда она уходит, словно ему нужно разрешение переступить порог — хотя раньше ничего подобного не требовалось.

— Заходи, пап. — Я беру свою тарелку и тарелку Виа и направляюсь на кухню. — Голоден? Есть спагетти.

Он качает головой.

— Нет, спасибо. — Закрыв за собой дверь и сняв ботинки, он вслед за мной проходит на кухню.

— Ты мой, я буду вытирать, — говорит он, беря полотенце.

У меня есть посудомоечная машина, но я соглашаюсь.

Мы работаем бок о бок под шум воды и звон посуды. Эта посуда вообще появилась у меня только благодаря отцу: когда я съезжал, он подарил мне её вместе с другими вещами. Тогда он проворчал, что отречётся от меня, если я стану пользоваться бумажными тарелками, как какой-нибудь студент из братства.

Кухня тесная, поэтому он выпроваживает меня, пока сам расставляет посуду по местам. В ожидании я устраиваюсь на диване. В голове роятся слова, которые я должен был бы ему сказать, но стоит мне открыть рот — и ни звука.

Я задерживаю дыхание, когда он хватает кухонный табурет и разворачивает его.

Даже сев, он продолжает молчать — словно ждёт, что я заговорю первым. Если так, то ждать ему придётся долго: кажется, я утратил способность говорить.

— Виа, значит? — наконец нарушает он тишину.

Я киваю, всё ещё не находя слов.

Он повторяет мой жест, плотно сжав губы.

— Она для тебя старовата, не находишь?

Эти слова мгновенно возвращают мне дар речи.

— А для тебя она, пожалуй, молодовата, нет?

Он морщится.

— Туше.

На скулах ходят желваки — я одновременно раздражён и нервничаю.