При этой мысли меня захлёстывает ужас. Воображение тут же рисует, как парамедики находят меня в машине, а рядом лежит холст с отпечатком моей собственной задницы и груди.

— Виа, — говорю я себе вслух, — ты опять себя накручиваешь. — Вероятность попасть в аварию ничтожно мала, к тому же холст упакован.

Если честно, это лишь одна из проблем, из-за которых я так накручиваю себя.

Я уже несколько дней думаю, как рассказать Риду о своих чувствах. Пора открыться — ради него и ради себя. Нужно перестать так яростно охранять своё сердце, ведь он точно заслужил право получить его. После обмана Чейза я до смерти боялась снова полюбить, боялась дать кому-то возможность причинить мне боль, но, продолжая держать оборону, в конечном счёте раню лишь себя.

Рид заслуживает того, чтобы услышать эти слова, чтобы знать, как сильно я его люблю.

Закрепив холст как следует, я отправляюсь к Риду. Теперь понимаю, что стоило бы написать и убедиться, что он дома, но для здравого смысла в голове не осталось места: я слишком паниковала из-за того, насколько безоговорочно в него влюбилась.

Мужчина, который моложе меня на одиннадцать лет.

Мужчина, который, казалось бы, мне совершенно не подходит.

Мужчина, который, вопреки всему, стал для меня всем.

Я веду машину, вцепившись в руль до побелевших костяшек и борясь с желанием развернуться, поехать домой и отложить этот разговор ещё на какое-то время.

Но Рид уже несколько месяцев даёт мне понять, что чувствует, пусть и не прямо, а намеками.

Он влюбился стремительно и безоглядно.

Я же влюблялась медленно и постепенно.

Поскольку он уже готов к этому шагу и терпеливо ждёт, когда я к нему присоединюсь, я обязана первой произнести эти три пугающих слова.

Добравшись до его дома, я паркуюсь как можно ближе и заставляю помочь какого-то бедолагу, который всего лишь собирался уехать. Чтобы вытащить холст из машины, приходится изрядно поизворачиваться, но, когда нам это удаётся, я горячо благодарю помощника. Он не даёт мне договорить и поспешно ретируется — наверное, боится, что я поручу ему ещё что-нибудь.

Зажав под мышкой коробку с пончиками, я запираю машину и с трудом подхватываю холст другой рукой.

Сердце колотится, как у скаковой лошади, — отчасти от волнения, а отчасти из-за подъёма по лестнице. Мне приходится несколько раз останавливаться, чтобы дать рукам отдых и перевести дух. Надо будет заняться спортом, а то, судя по всему, мышц у меня просто нет.

Подойдя к его двери, я стучу.

Мгновение спустя дверь распахивается, и передо мной предстает Рид во всей красе — с той самой очаровательной ямочкой на щеке. Волосы у него взъерошены, словно он постоянно запускал в них пальцы, а очки съехали набок.

— Чем обязан такому приятному сюрпризу? — Его голос звучит мягко и хрипловато. Он упирается ладонью в косяк над дверью и наклоняется ко мне, успевая быстро поцеловать прежде, чем я отвечу.

От этого прикосновения пальцы на ногах невольно поджимаются.

— Я принесла тебе подарок на Рождество.

Его лицо озаряется улыбкой, когда он замечает у двери картину, прислоненную к стене и завернутую в подарочную бумагу.

— Что там у тебя, ангел мой?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринуждённо.

— Придётся открыть и узнать.

Улыбаясь, он выходит, подхватывает подарок и возвращается в квартиру. Я иду следом и закрываю за собой дверь.

— А ещё я принесла пончики. — Я поднимаю коробку.

Он резко разворачивается и прижимает руку к сердцу.

— Ты точно знаешь, что я люблю. — Похлопав по завернутой картине, он спрашивает: — Можно открыть?

Я киваю, чувствуя, как бешено колотится сердце, и сбрасываю куртку.

— Она твоя.

Он прислоняет подарок к стене и срывает оберточную бумагу, словно пятилетний ребёнок в рождественское утро.

Сорвав упаковку, он отступает, чтобы рассмотреть холст.

— Блядь, Виа, — стонет Рид, прикусывая костяшки пальцев. — Это охуенно сексуально. И очень оригинально.

Я пытаюсь скрыть довольную улыбку, но по блеску в его глазах понимаю, что он её заметил.

Он приседает и проводит пальцами по изгибам моего силуэта на холсте, изучая детали, которые я добавила в процессе работы.

Он щурится и выпрямляется.

— Вот это… — Он обводит пальцем контуры моего нарисованного тела. — Это ты?

— Да. — Мои щёки заливает румянец. — В буквальном смысле.

Он моргает, глядя на меня из-за стёкол очков.

— В смысле, твоё настоящее тело?

— Ага. Иззи пришлось мне помочь. Она раскрасила моё тело, а я должна была…

В одно мгновение он оказывается передо мной; его ладони ложатся мне на щёки, а губы накрывают мои.

— Мне очень нравится, — шепчет он, отстранившись.

Я накрываю его руки своими.

— Правда?

— Ещё бы, блядь. Повешу её над кроватью.

Я смеюсь.

— Серьёзно?

— Абсо-блядь-лютно. И прямо сейчас. — Он несёт картину в спальню, а я иду следом.