Мы жили в большом доме за городом, окружённом лесами. Каждое утро папа отвозил нас в школу на машине. Мама забирала. Мы обедали, делали уроки. Потом я шёл к Джузеппе, моему другу из соседнего дома. А мой брат Массимо отправлялся в бар, где собирались его приятели со своими мопедами.

Я был богатым ребёнком. Моя комната была завалена игрушками. Только у меня был компьютер Atari, и я играл в Space Invaders. Ты был космической пушкой, а сверху спускались орды марсиан и вражеских кораблей, которые хотели тебя прикончить. Надо было палить как сумасшедший и уворачиваться от бомб, которые сбрасывали захватчики.

В саду у нас был ещё и теннисный корт, и Альфредо приходил давать уроки мне и брату.

Брат играл на пианино, я — в футбол. Мне нравилась Франческа, сестра Джузеппе, но я не мог выдавить при ней ни слова. Она была на четыре года старше и считала меня чем-то похуже сломанной безделушки. Брюнетка, чёрные глаза, прямые волосы и кроссовки Adidas. Когда вырастет, хотела стать ветеринаром.

Когда папа устраивал дома ужины, нам с братом не разрешали засиживаться допоздна. Мы должны были идти в свою комнату наверху и спать. Чтобы подслушивать за взрослыми, мы ждали, пока заснёт Розолина.

Розолина вела у нас хозяйство. Она приехала из Абруццо, говорила плохо, и я её не понимал. От неё воняло, и я её ненавидел. Стоило ей захрапеть, мы вставали с кроватей и босиком выходили из комнаты. Молча усаживались на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, в гостиную, и слушали разговоры взрослых.

Они говорили о деньгах и инвестициях. Я мало что понимал. Зато мог украдкой разглядывать маминых подруг, которые проходили по гостиной с бокалами в руках и смеялись, сверкая белыми зубами.

Они были красивыми и элегантными. Все друзья моих родителей были красивыми и элегантными. И никто не догадывался, что в темноте, наверху лестницы, мы с братом не пропускаем ни единой реплики, ни единого ругательства, ни единой оголённой ноги. Насмотревшись вдоволь, я уходил спать и думал о маминых подругах.

По утрам мама никогда рано не просыпалась. Она принимала кучу лекарств. Днём садилась в машину и ехала по магазинам или навещать подруг в городе. Вечером у неё в руке всегда был бокал. Она часто кричала на папу, иногда била тарелки и чашки, швыряя их в стены и на кухонный пол. Я не понимал почему. У неё было всё, она могла делать что захочет.

У папы была фабрика. Там делали сантехнику для ванных комнат. Он умел вести дело, у него работала куча людей, и они звали его «докто’». Иногда я приходил к нему. Рабочие обращались к нам с братом на «вы», потому что папа был важным человеком. Мы с Массимо хотели вырасти и стать такими, как он.

Папа был старше мамы как минимум лет на десять.

Он воевал. Но никогда нам об этом не рассказывал. Потому что он проиграл войну. Думаю, ему было стыдно. В его домашнем кабинете стояла фотография. На ней папе было девятнадцать, он носил тёмную форму с беретом, на шее висел автомат больше него самого, и он стоял в строю, выпятив грудь, среди таких же молодых ребят. Я знал, что все на той фотографии погибли.

Я был счастливым ребёнком. Делал то, что делают все счастливые дети.

До 12 октября 1976 года.

В небе появились первые тучи, предвещавшие зиму. Холодный ветер шевелил ветви деревьев перед домом. Солнце только взошло, но его не было видно. Все знали, что оно там, однако оно не грело. Оно было похоже на желток яйца пашот.

— Давай одевайся, Пьетро, пора! — крикнул папа снизу.

Одеяла ещё пахли сном, и сил идти в школу у меня не было совсем. Сегодня была контрольная по математике, а после стихов наизусть это самое скучное, что только существовало на свете.

— Пьетро, мы опаздываем. Живо!

Я вылез из постели и сунул ноги в тапочки. Они были холодными, как две замороженные камбалы. Вода из крана нагревалась не сразу. Массимо уже оделся и чистил зубы.

— Давай, жирнозадый, шевелись. Если из-за тебя опоздаю в школу, вырву тебе все зубы по одному, — пробулькал он сквозь зубную пасту.

Когда брат угрожал, оставалось только одно: поторопиться.

Домофон внезапно и яростно захрипел. Я плеснул на лицо тёплой водой. Утренняя зубная паста Pasta del Capitano — редкостная гадость. Хочется сладкого горячего шоколада, а получаешь в рот ледяной мятный порыв.

Выйдя из ванной, я увидел, что брат застыл на лестнице. Одной ногой он стоял на верхней ступеньке, всем остальным телом вжался в перила. Словно музейная статуя. Он смотрел вниз, в гостиную. Дрожал. Медленно повернулся ко мне. Глаза у него были огромные и испуганные, как у загнанного зверя.

— Там полиция… чего им надо?

Голос был мягким, влажным от слёз, как желе.

Я подошёл к лестнице и посмотрел вниз. Правда. Там стояли двое полицейских. Третий мужчина, в плаще, что-то зачитывал папе, который стоял перед ним. Мы бесшумно спустились на несколько ступеней. Теперь я видел папино лицо. Белое, обращённое к человеку в плаще.

Мама тоже выбралась из постели и с опухшими глазами смотрела на форму полицейских, словно те были продолжением её пьяного кошмара.