А Энцо, наоборот, становился печальным, и ему нужно было что-нибудь разбить, чтобы сбросить камень с груди, как он говорил.

Он возвращался домой и избивал жену Барбару до крови.

Однажды она позвонила мне. Хотела встретиться тайком от Энцо. Я велел прийти в редакцию. Она предпочла бар на Тусколане, в стороне от обычных маршрутов.

Войдя, я увидел её в углу. Глаза скрывали тёмные очки. Шёлковый шарф закрывал половину лица. Она походила на персонажа Ле Карре.

Я сел напротив и понял причину маскировки. Губа была рассечена в нескольких местах и распухла, будто её жалил рой пчёл. Потом Барбара подняла очки. Один глаз был фиолетовый, заплывший, как у боксёра. Другой — красный, налитый кровью.

— Барбара…

— Видел, что этот сукин… со мной сделал…

Я сжал её руку.

— И при ребёнке…

Энцо переходил все границы.

— Поговори с ним. Тебя он послушает. Считает умным, образованным. Он, бедняга, кое-чего не понимает.

Она всё ещё находила в себе смелость и силы понимать мужа.

— Энцо не злой. Но когда выпьет, у него в голове мутится…

— Заяви на него, — сказал я спокойно и ровно.

— Ты с ума сошёл? В полицию? Нет, об этом и речи быть не может.

— Тогда чего ты хочешь? Он и дальше будет тебя калечить.

— Нет, на моего Энцо я в полицию заявлять не пойду. Что люди скажут? Что Барбара Ньиши — полицейская стукачка? Нет…

— Тогда убей его.

— Тебе всё шуточки…

— Я никогда не говорил серьёзнее.

— Прежде чем убивать… почему бы тебе с ним не поговорить? Тебя он слушает.

Бар был пуст. Кассирша курила и читала журнал, а её муж за стойкой пытался слушать футбольный матч.

— Я попробую, Барбара. Но пообещай мне одно. В следующий раз, когда он поднимет на тебя руку, уходи из дома и приезжай ко мне.

— А ребёнок?

— Бери и ребёнка. Вот.

Я написал на бумажке свой адрес.

— Садись в такси и приезжай. Я заплачу.

Она взяла бумажку и быстро убрала в сумочку, словно та обжигала пальцы.

— Спасибо, Пьетро. Спасибо…

Я подошёл к кассе. Потом посадил её в машину и отвёз домой.

Вечером мы сидели у Брускетты с картами в руках. Кроме меня, Энцо и хозяина, был архитектор из Милана. Цыплёнок, которого предстояло ощипать. Он потребовал снять со стены литографии, иначе карты отражались бы в стёклах.

— Мне они всё равно не нравятся, — сказал Брускетта.

Повесить их заставил приятель: уверял, будто они придают всему дому стиль.

На кону было полтора миллиона, и дела складывались хорошо.

— Семьдесят тысяч, — повысил я.

У меня три туза. Если Энцо раздал как следует, у миланца должны быть три дамы.

— Девяносто, чтобы посмотреть, — поднял архитектор.

— Пас, — сказал Брускетта, бросая карты на стол.

— И я, — последовал его примеру Энцо.

— Значит, остаёмся мы с вами.

Я посмотрел на миланца. Только что мы дали ему выиграть небольшой банк — мелочь — с готовым стритом. Он чувствовал себя везунчиком и был уверен: это его вечер.

— Тогда я ставлю сто пятьдесят тысяч…

И бросил фишки в банк.

— Уравниваю! — сказал миланец.

— Три туза…

Я выложил карты на стол. Улыбка соперника мгновенно исчезла.

— Вот дерьмо! — сказал он. — Ну и невезение… Хорошо…

Я забрал банк, а миланец закурил.

— С тремя дамами… с ума сойти… Ладно, сделаем перерыв? Мне нужно позвонить.

Мы поднялись из-за стола. Едва миланец скрылся в спальне с мобильным, я взял Энцо под руку и вывел на террасу.

— Видел? Сейчас банк возьмёт Брускетта, потом миланец, потом я его накажу. Ему полный дом на дамах, мне — на королях. Он даже трусы поставит, и закончим вечер.

— Энцо, прекрати.

— Что? — спросил он. Думал, я говорю о покере.

— С Барбарой… перестань. Это твоя семья. Ты должен её уважать.

— Она к тебе жаловаться приходила?

Я кивнул. Энцо посмотрел вдаль, в сторону центра города.

— Пусть эта стерва занимается своими делами!

— Она как раз занимается своим делом. Ты избиваешь её — что ей ещё делать?

— Потому что не слушается. Не делает, что говорю.

— А ты оставь её в покое. У вас ребёнок. Как он вырастет, если ты так себя ведёшь?

— Эй, Пармезан, занимайся своими делами. Со своими я сам разберусь.

Он оставил меня на террасе и вернулся к столу.

Мы снова стали играть, но напряжением можно было зажечь стоваттную лампочку. Все схемы развалились, игра пошла свободно. Брускетта ничего не понимал, расчёты не сходились.

Миланец выигрывал — это и правда был его вечер. Через два часа мы поднялись. Я остался при своих, а Энцо и Брускетта проиграли около двух миллионов, теперь лежавших в бумажнике архитектора.

— Друзья, когда захотите ещё сыграть — я к вашим услугам. Через две недели снова буду в Риме, — радостно сказал он.