Стояла весна. Я оставил за спиной ясное римское небо и выехал на Аурелию. Проехал через Маремму, взорвавшуюся цветами и зеленью, пару раз останавливаясь помочиться за соснами у дороги.

Чем ближе была Лигурия, тем сильнее металлический вкус впивался в нёбо. Будто я лизнул ржавый лист железа. Нога дрожала на педали газа. Отчасти от усталости. Отчасти от надежды, что дом всё ещё там. Что в нём больше никто не жил.

С собой у меня были спальный мешок и фонарь. Я хотел побыть внутри, пожить там, почувствовать запахи. Провести хотя бы одну ночь. Я был уверен: это поможет понять, оттуда ли приходят ночной пот и внезапная дрожь. Или из другого места.

Через пять часов я добрался до Рекко. Узнал перекрёстки, хозяйственный магазин, грунтовую дорогу к морю. Перевалил через два холма.

Потом внезапно увидел дом. Он всё ещё стоял.

В саду беспрепятственно росли крапива и лисохвост. Розы и лаванда, посаженные матерью, исчезли, задушенные высокой незнакомой травой.

Все окна были закрыты ставнями, растрескавшимися от времени и дождей. Между черепицами торчали желтоватые стебли, стёкла мансардного окна были разбиты и испачканы птичьим помётом. Дымоход закупорило старое, давно брошенное гнездо.

Ограда проржавела, вход запирали старый навесной замок и цепь.

Я перелез через стену и вошёл в сад. Помнил бассейн. Он по-прежнему был там. Полный гнилых листьев, облицовочная плитка во многих местах отвалилась.

Трамплин, который Массимо непременно хотел, переломился пополам. Кто-то распылил на стенах виллы загадочные, неразборчивые знаки.

Это уже не был наш дом у моря. Много лет он служил домом ужасов, а теперь походил на старого ветерана в доме престарелых, вспоминающего славные дни своей жизни.

На земле я нашёл железный прут из тех, которыми запирают ставни, и использовал его как лом. Взломал стеклянную дверь — если память не подводила, она вела на кухню.

Замок поддался, я медленно толкнул створки и, словно вор, прокрался в наш старый отпускной дом.

Темнота и быстрые движения прячущихся животных. Открывать ставни было нельзя: это привлекло бы чьё-нибудь любопытство, а никто не должен был знать, что я здесь. Но вечернего света, проникавшего сквозь щели в перекошенных ставнях, вполне хватало.

Издалека, наверное с чердака, доносилось воркование голубей. Мебели больше не было. Остались два старых стула и тени картин, когда-то висевших на стенах. Паутина.

Деревянная лестница к спальням покрылась плесенью, каждая ступень жаловалась, как суставы человека с артритом.

Мою комнату можно было узнать по наклейкам на двери. Она тоже была пуста. Я разложил спальный мешок там, где, по воспоминаниям, стояла кровать, и попытался уснуть.

Вдали дышало море, старые доски дома начали концерт хлопков и скрипов. Я вернулся мыслями в прошлое.

На миг среди запахов железа, пыли и плесени возник образ матери, читающей газету в саду. Папа косит траву. Мы с Массимо в плавках хотим идти к морю. И он смотрит на нас.

Трасса для шариков на пляже. Берёшь одного из ребят, тащишь его задом по песку и прокладываешь маршрут. Потом укрепляешь бортики, строишь виражи и тоннели.

Когда трасса готова, каждый ставит свой пластмассовый шарик на старт.

Внутри была вырезанная фотография настоящего гонщика Giro. У меня всегда был Джимонди, чемпион!

Папа смотрел, как мы играем. Он бывал с нами только по выходным, фабрика не позволяла чаще. Смотрел на меня, Массимо и наших приморских друзей… Франческо, Орландо, Мариуччо… Мариуччо Коста.

Его я помню лучше остальных. Журналисту часто приходится рыться в газетных архивах в поисках старых статей.

Так много лет спустя я узнал: однажды ночью в марте 1975 года Мариуччо Коста исчез, и больше о нём ничего не слышали.

От него пахло кокосом, потому что он был веснушчатый и мать обильно мазала его защитным маслом. Попробуй схватить — выскользнет, как угорь.

Но кому-то всё-таки удалось поймать его той мартовской ночью 1975 года. И Мариуччо растворился во тьме.

Как ежедневно исчезает множество детей. Об этом не знают, но это происходит. Все дети исчезают.

Я исчез утром двенадцатого июля 1978 года в спальне матери на виале Премуда в Милане. Насчёт Массимо не знаю, но когда он вернулся из Англии, мне показалось, что исчез и он.

Никто не может похвастаться, будто не исчезал. С большей или меньшей болью это случается со всеми.

Разница между мной и Мариуччо Костой в том, что я могу об этом рассказать, а он нет.

Я проспал долго. Когда, весь затёкший, выбрался из спального мешка, был уже разгар утра, солнце пробивалось сквозь гнилые зубья закрытых ставен.

В углу сидела крыса. Устроила гнездо в старом встроенном шкафу, где я хранил игрушки.

Прежде чем спуститься, я зашёл в комнату папы и мамы поздороваться. Открыл дверь. Пусто. Я уже не помнил точно, где стояла кровать и как выглядела.

Я редко заходил сюда. Это было царство матери. Здесь она часами спала или приходила в себя после того, что выпивала за день.