Большой город, где можно затеряться, словно карта в колоде, и каждый день начинается новая партия.

— Тридцать за рот, пятьдесят за любовь.

— Садись!

Под «Грибом», в квартале ЭУР, их было полно. Словно карнавал в Виареджо. Все они были мужчинами, я это прекрасно знал. Из Бразилии, Гватемалы; одни плохо брились, другие были выше Майкла Джордана, но у них имелось одно достоинство.

В тот час, когда я заканчивал работу в газете, только они ещё стояли на панели. Женщины к полуночи исчезали. Их место занимали травести.

И вопросов они не задавали.

— Где остановиться?

— Здесь хорошо, милый.

В такое время в садах, где днём гуляли матери и домработницы с детьми, у виадос был бордель под открытым небом. На земле валялись бумажные салфетки с использованными презервативами внутри. Машины с выключенными фарами и запотевшими стёклами стояли метрах в десяти друг от друга.

— Будем заниматься любовью?

— Нет, ртом… давай ртом.

Ослепительный свет ворвался в машину. Я попытался застегнуть ширинку, другой рукой прикрывая глаза.

— Какого х…

Марсела выскочила из машины. Её тут же перехватили двое полицейских в форме. Третий стучал в моё стекло.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

— Я… не…

— Выходите!

Я вышел.

Две патрульные машины и полицейский фургон окружили стоянку у сада. Никто не слышал, как они подъехали. Они застали врасплох три машины: мою, Fiat Uno и Golf.

В фургон погрузили троих травести, и он уехал. Мы с двумя другими клиентами остались стоять возле своих машин. Владелец Uno был лысым близоруким мужчиной в очках, а владелец Golf — парень лет двадцати пяти, чуть моложе меня, с длинными волосами, в кожаной куртке и ковбойских сапогах.

Красивый, как кинозвезда. Голубые глаза; он походил на дикого коня, которого невозможно укротить.

— Какого хрена вам надо, а? Уже и постоять спокойно нельзя…

— Предъявите документы! — потребовал полицейский.

Другой клиент, лысый, смущённо и нервно раскрывал бумажник.

— Вот. Мои права, — сказал я молодому полицейскому, который ждал, протянув руку.

Он взял удостоверение и вернулся к машине. Схватил рацию и связался с дежурной частью.

— Ни хрена я тебе не дам, понял? — орал парень в кожаной куртке, и на шее у него вздулись жилы.

— Послушайте, не усугубляйте положение. Дайте права.

— Вот хрен тебе!

И вдруг он сделал обманное движение и помчался к лужайкам. Двое полицейских сразу бросились за ним.

— Де Сантис! Быстро! Возьмите этого сукина сына!

Я наблюдал. Обо мне и лысом уже никто не думал. Парень бежал по траве, спотыкаясь о каблуки сапог. Это напомнило мне немые комедии, которые показывали по телевизору в субботу днём. Я рассмеялся.

— Твою мать! — кричал полицейский. — Хватай его, Де Сантис, чёрт побери!

— А вы чего смеётесь? — спросил меня другой.

— Ничего… Забавно.

— Забавно? Сейчас я вам покажу, что тут забавного. Марцилли! — приказал он молодому полицейскому. — Всех везём в управление.

— За что? За то, что я смеюсь?

— Нет. За то, что вы нам все нервы вымотали. Значит так: непристойное поведение в общественном месте, подстрекательство к проституции…

— Что вы несёте? Да пошли вы на хрен!

— Оскорбление должностного лица. Достаточно?

Двое полицейских подхватили меня под руки. И перед глазами — отчётливо, до мельчайших подробностей — возникло утро двенадцатого октября 1976 года. Отец, которого двое полицейских ведут к двери, чашка, разбивающаяся об пол, плач матери.

И внутри у меня что-то взорвалось — похожее на горькую отрыжку плохо переваренной пищи, на жгучее, свирепое зловоние.

— Не трогайте меня, куски дерьма! — рванулся я.

Я ударил молодого полицейского в нос. Услышал хруст. Увидел, как он оседает на землю. В следующий миг стало темно. Только уличный фонарь робко пытался пробиться сквозь мои веки. Потом погас и он.

Парня в кожаной куртке — таких в Риме называют «коатти», уличной шпаной, — на самом деле звали Энцо. Он работал автоэлектриком в Тормаранче; рубашка у него была порвана, лицо перепачкано землёй.

Даже в таком виде, под беспощадным неоном комнаты в полицейском управлении, его красота, которой он сам не осознавал, бросалась в глаза. Он сидел рядом со мной. А лысый устроился на другой скамье, чтобы держаться особняком.

— У тебя всё распухло, — сказал Энцо, указывая на мой глаз.

Я потрогал его. Там, должно быть, выросла слива.

— У тебя тоже, — ответил я. — Зачем ты побежал?

— Прав у меня нет… Ты мне понравился… Пьетро. Тебя ведь Пьетро зовут?

— Да.

— В первый раз?

— Да.

Я огляделся. Комната была серая, стены облупились. В углу стояла раковина, почерневшая от ржавчины, единственное окно было зарешечено. За ним царила глубокая ночь.

— А ты, Энцо? В первый раз?

— Да кто его знает… Я в четвёртый или пятый. В «Гостинице» бывал?

— В гостинице?