— Да так… не знаю… игры… надо победить противников, быть хитрее и ловчее компьютера… весело.

— Да. Побеждаешь противников и чувствуешь себя сильнее. Пусть это всего лишь игра, верно?

— Ну да… это… это здорово.

— Наверное, здорово для того, кто в жизни ни разу не побеждал.

Фабрицио пристально смотрит на Пьетро. Сглатывает. Пытается понять смысл слов.

— Эй, вообще-то я в жизни побеждал, что ты думаешь?

— В чём? — спрашивает Пьетро, по-прежнему улыбаясь.

— Ну… в двух кроссах, в турнире по мини-футболу…

— И получил прекрасную работу в музыкальном магазине. Неплохо для тридцати лет безупречной карьеры!

Фабрицио приподнимается на локтях. Глаза — два костра.

— Послушай-ка, — взрывается он гнусавым, визгливым голосом, совершенно не похожим на прежний. Словно школьница. — Какого хрена тебе от меня надо? Пришёл доставать — дверь там!

— Почему злишься? Потому что я говорю правду? Брось, Фабрицио, все мы такие. Проигравшие — кто больше, кто меньше… Ты член большой семьи. Посмотри на меня. Думаешь, я победитель? Ничего подобного.

— Я Соню не трогал!

Пьетро молча кивает. Не отводит глаз от Фабрицио. Он знает: кто первым отвёл взгляд, тот проиграл. А Пьетро взгляд не отводит никогда. Другой опускает глаза, словно ищет волосок на потёртом одеяле.

— Соня соглашалась тебя прикрывать?

Фабрицио непонимающе смотрит.

— Я задал вопрос. Если она не была твоей невестой, кто был её мужчиной?

— Какую хрень ты несёшь?

— Ты не был её женихом. Она тебя прикрывала, и вас это устраивало. Но если у неё был другой, ты должен мне сказать!

Фабрицио тяжело дышит. Смотрит на журналиста, который продолжает улыбаться.

— Это нормально, Фабрицио. Постепенно учишься с этим жить. Так у Сони был настоящий мужчина или нет?

Фабрицио качает головой.

— Она была одна?

— В последнее время… да… Раньше был мужчина, но год назад переехал в Милан, и она больше его не видела…

— Ты уверен, что она ни с кем не встречалась? Подумай хорошенько… Может, недавно с кем-то познакомилась.

— Она… она бы мне сказала.

— Теперь ты лишился прикрытия, верно? Ладно, Фабрицио, скажем так: ты последний человек, которому хотелось её смерти… Расскажи полиции.

— Ты сумасшедший? — отвечает Фабрицио, почти прячась под одеялом. — Тогда весь город узнает! Нет… лучше пусть подозревают…

— Успокойся, Фабрицио, они тебя пальцем не тронут. Посмотри на меня. Я сказал — посмотри!

Глаза у него влажные.

— Тебе надо научиться с этим жить. А если в этом городе тесно — уезжай. Есть места получше, знаешь?

Пьетро встаёт с плетёного стула. Доходит до двери и оборачивается.

— И будь осторожнее. Ты слишком много двигаешь кистями. Голос делаешь низким, но всё видно. Либо прими себя, либо придумай маскировку получше. Так тебя распознают издалека…

— Не… не оставляй меня одного… Иди сюда…

Он дважды хлопает ладонью по кровати.

— Не знаю, что ты себе вообразил, но выбрал не того человека.

Пьетро открывает дверь.

— Послушай… Ты ведь не напишешь об этом в статье?

— Не бойся. Это останется между нами. Береги себя.

Он закрывает за собой дверь. Фабрицио падает на кровать лицом вверх и смотрит в потолок. Плачет. Но думает не о Соне. Плачет о себе. Потому что никто не прикасается к нему так, как ему хочется. Потому что приходится заниматься любовью в какой-нибудь уборной порно-театра или ездить в римские сауны и брать что удастся. И всякий раз вспоминается мать, которая приготовила лазанью и с улыбкой спрашивает:

— Когда ты подаришь мне внука?

— Алло?

— Массимо, это Пьетро… Забудь о Фабрицио Сеганти. Он ни при чём.

— Ты уверен?

— Так же уверен, как в том, что мы сейчас говорим по телефону.

— Спасибо.

Массимо кладёт трубку и возвращается к дивану. Там сидит жена и вытирает глаза. Они дошли до точки невозврата. Ни один семейный психотерапевт уже ничего не исправит; ни чувство ответственности перед детьми, ни сила привычки не удержат их вместе. Они молча смотрят друг на друга. Всё, что можно было сказать, сказано.

— Уйду я… — говорит Глория, шмыгая носом.

— Ты с ума сошла? Ни в коем случае. Уйду я. Ты останешься здесь с Моникой и Анджелой. Это их дом.

— Я пыталась, Массимо… Одному Богу известно.

— Хотел бы я сказать то же самое… Кофе будешь?

Она качает головой. Массимо встаёт и идёт на кухню. Какой я молодец, — думает он, — за пятнадцать лет добился того же результата, что родители. По крайней мере, мы не швыряли друг в друга тарелки и чашки…