Где-то между тем, как я проснулась и обнаружила Тристана у двери своей спальни, и тем, как снова заснула, все изменилось. Еще вчера я совершенно спокойно относилась к призраку в своем доме, а теперь не понимаю, как вообще функционировать в обществе, потеряв голову из-за того, как он смотрел на меня, когда сказал:

— О, я бы точно, мать его, тебя поцеловал.

Наш почти случившийся поцелуй — самое горячее и самое печальное, что мне когда-либо доводилось переживать. Быть настолько близко и одновременно так далеко. Если бы я могла, то забралась бы Тристану на колени, сжала длинные волосы в обеих руках и целовала его до тех пор, пока его рот не стал бы моим.

Я… до неприличия возбуждена.

Когда после работы я возвращаюсь домой, то одновременно немного расстраиваюсь и испытываю облегчение, не обнаружив Тристана в холле, как обычно. Может, нам обоим нужно немного пространства, чтобы остудить то, что между нами назревает, прежде чем оно закипит. Даже если бы все действительно закипело, что бы мы с этим сделали? Обменивались бы томными взглядами через завесу между живым и мертвым? Снова притворялись, будто целуемся? Представляли новые свидания, которые нам никогда не суждено пережить?

Я начинаю впадать в меланхолию, поэтому ставлю холщовые сумки на кухонный стол и направляюсь в гостиную, по дороге стягивая обувь. Зажигаю спичкой свечу с запахом гвоздики на журнальном столике и кладу рядом телефон. Не хочу, чтобы меня снова побеспокоило сообщение от Оуэна. Запах древесного дыма от спички и первые нотки гвоздики помогают мне прийти в себя, и я глубоко вдыхаю, упираясь босыми ступнями в пол и заполняя легкие воздухом до предела. Вдох и выдох, медленно и спокойно.

Вот только дыхание напоминает мне о шепоте Тристана у моих губ.

Я достаю Rumours из шкафа и осторожно кладу пластинку на проигрыватель. Мне нужны Fleetwood Mac, и нужны прямо сейчас. Раздаются первые аккорды «Second Hand News», и меня словно переносит в другое время и место. Туда, где мои бедра не болят от того, что всю ночь во сне я сжимала их.

К тому моменту, когда начинается «Go Your Own Way», я уже привела в порядок всю гостиную. У меня есть привычка никогда не возвращать вещи на свои места, так что эта моя беспокойная энергия хотя бы идет на пользу, даже если сама по себе доставляет проблемы. Книги возвращаются на полку, стопка пластинок рядом с проигрывателем убрана в шкаф, камин почищен, дрова сложены заново.

И тут я чувствую его.

Называйте это интуицией, осознанностью, называйте это ведьмовством, но я чувствую Тристана еще до того, как вижу. Знаю, что он здесь, хотя не слышу ни звука и не чувствую запаха. Оборачиваюсь и вижу его стоящим позади. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и мягко улыбается.

Он такой высокий, что в нем должно быть как минимум 6 футов 4 дюйма [около 193 см], а может, и все 5 [около 196 см]. Волнистые темные волосы касаются невероятно широких плеч, а мышцы на предплечьях напрягаются, когда он немного меняет положение скрещенных рук. На Тристане все тот же наряд, что и всегда: темно-зеленая, цвета сосновой хвои, рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами, расстегнутая у ворота так, чтобы была видна длинная шея и поросль волос на груди, — и темные джинсы. Серые глаза сияют под густыми, неизменно задумчиво сведенными бровями.

— Я был на их концерте, когда они записывали Rumours вживую, — говорит он.

Я улыбаюсь.

— Конечно, был. Просто жил моей мечтой.

— Жизнь была веселой, — говорит он. — Ты не поверишь, как с ума сходила толпа, когда Стиви той ночью пела «Rhiannon».

— «Это песня о ведьме», — цитирую я.

Улыбка Тристана становится шире.

— Ты ездил с ними на гастроли?

Он качает головой.

— Меня нанимали журналы, а не группы. Я ездил с группой только в том случае, если журнал готовил о ней материал. В остальных случаях меня отправляли на концерты по всей стране, и я сам прокладывал свой маршрут.

— Везунчик, — говорю я с легкой завистью. Но, если честно, не знаю, смогла бы я представить себя вдали от Блу и теть так надолго. — Ты, наверное, часто уезжал. Семья не скучала?

— Родители умерли еще до того, как я начал карьеру. Отец, когда я был ребенком, мама, когда мне было двадцать.

Я этого не знала. И теперь думаю, не был ли Тристан таким же одиноким при жизни, каким остается после смерти.

— Мне жаль.

— Это было давно, — отвечает он, и мягкость его выражения, в котором нет ни следа боли, снова напоминает мне, сколько он знает о жизни и смерти. Он — доказательство того, что смерть не всегда означает конец.

— А братья или сестры?

— Я единственный ребенок.

— Не представляю, каково это. Я вылезла из утробы и сразу же намертво прицепилась к Блу, — говорю я.

Он смеется. Глубокий, теплый звук, который я чувствую от самых ступней до груди.

— Вы с сестрой такие милые вместе.

— Это правда.

— И пугающие.

— Тоже правда.

— Ей повезло, что ты рядом, — говорит Тристан.

Его искренность бьет прямо в живот, и внутри меня словно разлетаются бабочки — новое для меня чувство.