Над дверью звякает колокольчик, и я поворачиваюсь поприветствовать посетителя.

— Привет! Добро пожаловать…

Приветствие начинается бодро, но обрывается, когда я вижу, кто стоит рядом с кассой. Оуэн. Я чувствую, как напрягаются мышцы, а щеки обдает тревожным жаром — и это совсем не приятный жар.

Он прислоняется к прилавку, скрестив руки на груди, и на губах у него застыла странная маленькая улыбка. Мне не нравится видеть его здесь, в моем пространстве, куда я его не приглашала. На нем слишком тесные узкие джинсы, вышедшие из моды лет восемь назад, и серая футболка с V-образным вырезом. В старшей школе Оуэн достиг своего пика, будучи одним из тех крутых я-играю-в-группе парней, которые по выходным выступали в кофейнях по всем трем штатам, и его чувство стиля с тех пор так и не сдвинулось с места: он по-прежнему выглядит как реклама American Apparel образца 2009 года. Татуировки, беспорядочно разбросанные по рукам, представляют собой странное, необъяснимое сочетание племенных узоров и морской тематики. Светлые волосы коротко подстрижены, над верхней губой пробивается редкая щетина усов.

Не уверена, что в жизни хоть кто-нибудь нравился мне меньше.

— Привет, Деми, — говорит он.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Он хмурится.

— Ты не отвечаешь на мои сообщения и звонки.

Я качаю головой и возвращаюсь к распаковке книг.

— Обычно это означает, что человек не хочет с тобой разговаривать.

Даже не глядя на него, я знаю, что он делает несколько шагов в мою сторону. Я чувствую это. Энергия вокруг него — серая рябь, как помехи на экране старого телевизора, жужжащая на частоте, от которой начинает зудеть мозг.

— Мне нужно с тобой поговорить, детка. Думаю, ты хотя бы это мне должна, — говорит он.

— Во-первых, я вообще-то тебе ничего не должна, — быстро отвечаю я, бросая на него косой взгляд. — Во-вторых, о чем нам вообще говорить?

Через весь магазин тянется длинный низкий стол, вдоль которого стоят кедровые ящики с пластинками, чтобы покупатели могли перебирать их в поисках нужной. Он разделяет нас: Оуэн с одной стороны, я с другой. Я стою к нему спиной и слышу, как он лениво перебирает винил позади меня.

— Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне, Деми, — говорит он.

У меня падает желудок, и я медленно поворачиваюсь к нему, прижимая стопку книг к телу.

— Что? — спрашиваю я. — Ты не можешь говорить серьезно.

Выражение лица Оуэна достаточно искреннее, даже печальное. Он проводит языком по пирсингу в нижней губе, и меня внутренне передергивает.

— Я знаю, что облажался. Я был пьян и наговорил всякой херни, которой не имел в виду. Но я могу измениться. Я изменюсь.

Мы поссорились из-за того, что его уволили с очередной работы из длинной череды провалившихся попыток построить карьеру. На этот раз его выгнали за то, что он пытался клеиться к двум несовершеннолетним девушкам в баре, продавая им алкоголь. По вполне очевидным причинам меня это возмутило, и, когда я сказала ему об этом, он ответил: «Неудивительно, что твой отец тебя бросил, ты, вечно ноющая сука.»

Что, если посмотреть на ситуацию задним числом, одна из самых фактически неверных вещей, которые мне когда-либо говорили. Объяснить человеку, что он ведет себя неуважительно, — не значит ныть. К тому же отец ушел, когда я была младенцем, так что он едва знал, какая я вообще.

Меня это не ранило. Просто помогло понять, насколько Оуэн мерзкий человек. Поэтому я сделала предложение по Бомонт-Мэнору, а в ту же минуту, как его приняли, собрала вещи и переехала к Блу, пока сделка не была завершена.

Я качаю головой.

— Второго шанса со мной у тебя не будет, Оуэн. Такого варианта никогда не существовало.

Пальцы чуть сильнее сжимаются на углу пластинки, которую он держит, и я стискиваю зубы, надеясь, что он не загнет край.

— Пожалуйста, детка. Я брошу пить, я сделаю что угодно, — умоляет он.

Оуэн разжимает пальцы, и я почти с облегчением вздыхаю, пока не понимаю, что он обходит конец стола и вторгается в мое личное пространство.

— Прости. Я сделаю что угодно, только вернись домой.

Я смотрю ему прямо в глаза — они карие и немного покрасневшие, — чтобы у него не осталось никаких сомнений: я говорю серьезно.

— Я тебе не детка, а твой дом — не мой дом. Больше нет.

На его лице вспыхивает резкая боль, а следом появляется выражение, заставляющее меня инстинктивно отступить на шаг. Это не совсем злость. Скорее, темная решимость. Так может смотреть человек, которому бросили вызов.

Мне это не нравится.

Оуэн открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но над дверью звякает колокольчик, и в магазин входят Пэмс.

Никогда в жизни я не была рада видеть этих трех женщин, но, мать твою, слава богу, что они сейчас здесь.

— Оуэн Паркер, эти джинсы тебе малы. Купи себе нормальные штаны, ради всего святого, — ворчит одна из Пэмс, а две другие согласно фыркают.